В комнате сгущается тишина. Только Хромуля нервно постукивает пальцами по папке.

— Я ему сейчас всеку! — не выдерживает Черненко и начинает метаться из стороны в сторону.

— А можно немного уважительнее? — Корнев давится смешком.

— Уважительнее, говоришь? — голос Ромы тяжелеет, становится низким, глухим. Он делает шаг к столу, на бумаги ложится тень.

— Я не понимаю, в чём проблема, мужики? — спокойно произносит Сергей, — Всё что моё — признал. Покаялся. Сижу, никого не трогаю. Откуда я могу знать, откуда взялся мой волос на месте преступления? По вашему, я его в посылке отправил? Вы же читаете мою почту, вы знаете, что у меня не было гостей. Какие я могу вам дать свидетельские показания? Как я вообще могу быть свидетелем того, чего не видел? Звоните хозяйке — узнавайте куда она дела мои вещи. А если в них ходит какой-то бомж? Потом он кого-нибудь хлопнет, и мне надо будет давать объяснения, как это произошло? Может хозяйка была знакома с Семеновым и отдала ему мои вещи? Или она сдала их в социальный фонд, а он взял оттуда. У меня и письменные ручки были. Он взял бесплатно и подарил дочери.

— Ты нас за идиотов держишь? — гаркает Черненко, — А откуда крест на лбу?

— А у меня к вам точно такой же вопрос! — нагло произносит Корнев, — Почему мой крест оказался на лбу какого-то Семенова? Может это вы нарисовали? Соскучились по мне, товарищ майор? В прошлый раз мы очень мало общались, потому что вам не терпелось поехать в отпуск…

Я сглатываю. Мне физически тяжело молчать. Слишком хорошо знаю Корнева — он провоцирует специально. Но если на мужиков это срабатывает как красная тряпка на быка, то мне очень хочется сначала дать ему по уху, потом — поцеловать.

— Может, я сама, а? — наконец подаю голос.

Корнев медленно переводит взгляд на меня. Глаза цепкие, внимательные. Я ловлю этот взгляд и внутри всё сжимается, желание сначала двинуть, а потом вцепиться в него губами усиливается в два раза.

— С удовольствием бы перекурил, — бормочет взбешенный Черненко, — Пойдешь?

— Не-а, — отвечает Хромуля, и продолжает вырисовывать на бумаге широкий кулак, сжимающий пистолет.

Козёл, блин!

Пользуясь тем, что он низко склонился над блокнотом, а Черненко все ещё стоит за моей спиной, я тоскливо свожу брови, глядя Корневу прямо в глаза и расстроенно надуваю губу.

— У вас остались ко мне какие-то вопросы, товарищ Есеня? — слегка улыбается Корнев. Но губы тоже дрогнули. Сзади хлопает дверь.

— Изучив вашу переписку, я заметила, что у вас есть любимая женщина, — говорю многозначительно, — Покрывая преступника, вы лишаете себя возможности на пересмотр дела. Преступник будет ходить на свободе и жить полноценно, а вы — нет. Вас это не смущает?

Сергей вздыхает, выражение лица окрашивается волнением.

— Повторяю, — немного нервно отвечает Корнев, — Я признаю свою вину и несу за неё ответственность. А моя любимая женщина прекрасно видела с кем связывается, но её это не смутило. Поэтому, не вижу смысла это обсуждать.

Ещё один козел.

— Как знаете, — холодно говорю я.

Я опускаю глаза вниз, потом кошусь на Хромулю, из его нарисованного пистолета уже вылетает пуля, по траектории движения — прямо в Корнева. Поднимаю глаза вверх. Тишина тяжелая, как свинец, только шаркающий звук ручки. Сергей не моргает, будто держит меня на прицеле. Снаружи я остаюсь каменной, а в груди горит. Его глаза все такие же спокойные, но я знаю, что под тонким слоем иронии бьется что-то живое и ранимое. Уже узнаваемое. Мое. Я стараюсь не дышать. Лицо следователя должно быть безупречно отрешённым. Я ловлю его еле заметную улыбку, Корнев едва уловимо морщит нос, не переставая рассматривать моё лицо. Чувствую, как пересыхает в горле. Между нами не больше метра, но этот метр сейчас ощущается как пропасть.

Это так просто — взять и протянуть руку, но я не имею на это права. Скорее всего, Сергей понимает о чем я сейчас думаю. Прикрывает глаза, ресницы подрагивают, будто он что-то представляет. И я делаю так же. Забавно. Несмотря на глухую, беспробудную тоску внутри, все равно хочется улыбнуться. Но шорох ручки смолкает, и мы мгновенно открываем глаза.

— Вопросов больше нет? — Корнев тут же находится.

— Нет, — отвечаю сухо.

— Тогда отпустите меня, пожалуйста, не хочу пропустить обед.

— Пидарас, блядь… — Хромуля тихо откашливается в свой кулак, а мы с Корневым обмениваемся взглядами ещё раз. Теперь — ехидными.

Есеня

Никогда не думала, что скажу это, но слава Богу, у нас новое двойное убийство. Подстрелили армян-предпринимателей. Преступника вычислили по камерам, но не взяли. При попытке задержания он ранил полицейского и скрылся. Отдел стоит на ушах, Болдина выдернули на срочное совещание, до нас с Корневым никому нет дела. Всех интересует только бегающий по городу бородатый убийца в черной толстовке с капюшоном, который выглядит как пятьдесят процентов приезжих в столицу.

Когда происходит что-то подобное — подключают всех. На радостях, тут же скачу в СИЗО. По пути заезжаю в бургерную, беру самый большой трехэтажных горящий гамбургер с жареным беконом, вялеными томатами, каперсами и тройной порцией сыра, две порции картошки по-деревенски и ледяную колу. Из крафтового пакета доносится пьянящий запах еды, который резко контрастирует с запахом холодного метала и табака у ворот СИЗО. Дежурный хмуро сверяет пропуск, щёлкает замком, и я вхожу в привычный коридор с облупленной краской, где всегда тянет сыростью и белизной. Сегодня смена Михайлова, чему я очень рада, несмотря на то, что он страшно болтлив, трепаться он любит на совершенно абстрактные темы.

— Есеня, — кивает он, — А ты чего сегодня без свиты?

Я мягко улыбаюсь.

— Почти всех дернули, — отвечаю буднично, — Но дела не ждут.

— Чую, пахнет жаренным, — замечает он, приподнимая бровь, и с интересом таращится на мой пакет.

— Не успела пообедать. Хочешь?

— Конечно, хочу! — мягкий бас разрезает воздух между нами.

Я достаю из пакета одну порцию картошки и протягиваю её Михайлову. Взятка в особо мелком размере, лицу, находящимся при исполнении. Но Палкан не против, и уже потирает пухлые ручки. Он отправляет в рот золотистую картофелину и довольно щурится, как кот, умыкнувший сметану.

— Уважаю, — он обтирает пальцы о платочек, который носит в кармане брюк, — Ну что, Корнева к тебе вести?

Я зеваю, делая вид, что никуда не тороплюсь.

— Веди, конечно, — протягиваю медленно.

Хотя на самом деле внутри всё вибрирует, будто мне в задницу вставили батарейку. Нетерпение колотит в висках, но снаружи — лишь полусонная улыбка.

Кабинет для допроса на этот раз другой, но всё так же давит. Стены выкрашены в бесцветный серый, под потолком противно гудит лампа. Сегодня мне досталась комната с привычной мне клеткой, с приставленным к ней письменным столом. Опускаю на него свой пакет и воодушевленно смотрю по углам. Чисто. Великолепно. Не могу удержаться от счастливой усмешки.

Дверь скрипит, и в проёме появляется конвойный, ведя Корнева. Наручники поблёскивают в тусклом свете лампы, моё сердце стучит втрое быстрей. Они проходят мимо меня молча. Слежу, как конвойный снимает замок с наручников, перестегивая его к прутьям, и закрывает решётку. Щёлкает металл, каких-то пару секунд — и дверь за его спиной лязгает и стихает.

Тишина. Лампа гудит. А мы с Корневым пристально смотрим друг другу в глаза.

Я слышу, как кровь гудит в моих ушах. Поднимаюсь со стула. Один шаг — тянет вперёд, другой — и я уже у самой решётки. Вдох — и я вцепляюсь пальцами в прутья, подтягиваюсь к нему всем телом, тянусь к его лицу, заросшему темной щетиной. Чувствую холодный металл грудью и щекой. Губы ловят губы — и мы срываемся. Поцелуй резкий, жадный, с хриплыми вздохами. Он не может меня обнять, зато я стискиваю его так крепко, словно вот-вот проломлю решетку или просочусь внутрь. Он отвечает так же жёстко итак же голодно. Наручники звякают о металлические прутья.