— Слышь, а тебя здороваться не учили? — высокомерно произносит старый.

Я качаю головой и усмехаюсь краем губ.

— Здороваться я умею, только не со всеми считаю нужным, — отвечаю спокойно, даже лениво.

Дед прищуривается, барабанит пальцами по колену. Наколки старые, синюшные, видно, что ещё лагерные.

— Ты, фраер, язык-то придержи. Тут не улица, не кабак. Тут свой закон.

Торчок дергается, шипит, что у него раскалывается голова, и это жутко нервирует деда.

— Молчи, шавка, — бросает ему резко.

Я откидываюсь к решётке, скрещиваю руки на груди. Едва слышно выдыхаю. Уххх. Как же я ненавижу эту падаль.

Немного подаюсь вперед, бросая на него надменный, брезгливый взгляд.

— Слушай, старый, лучше отъебись. У меня слабые нервы и тяжелый кулак. Могу оформить тебе телепорт к праотцам.

— Смелый… — цедит он, но голос уже не такой уверенный, в нём появляется осторожность. — Ну посмотрим — насколько.

Ой, пиздец! Напугал ежа голой жопой! Нас обшмонали так, что пронести с собой что-то опасное — нереально, а голыми руками он мне ничего не сделает.

Поезд стоит долго. Думаю, мы опять будем добираться ни одни сутки, собирая по городам других осужденных, это бесконечный процесс: отцепляют, прицепляют. Хотя, возможно, всех уже набрали и мы поедем экспрессом. Пока выдан только один паек. В полупустой сумке мотыляется бутылка. На этот раз я учёный. В туалет водят раз в сутки, в остальное время — делай, что хочешь. Не знаю, законно ли это, но у конвоиров был прекрасный ответ: «Нам что заняться больше нехуй, каждые пять минут вас поссать водить?». В целом, дорога должна быть нормальной, если дед или торчок не начнут чудить. Сидишь и едешь. Мы законсервированы, как в банке. Двери на станциях не открываются, прохода к нашему вагону нет.

На дорожку Есеня оставила мне смачный засос на запястье, совершенно профессиональный: один в один — синяк от чужого пальца. А я ей — засос на шее: один в один — засос на шее. Она человек свободный, ей можно. А дальше-то что?

Всё уже скатилось в глубокую задницу. Мне нужен план «Б», а голова не варит, ни у меня, ни у «Эльзы». Вот кто догадался отправить мне именно Есеню? Ведь всё так прекрасно шло, и отпечатки сохранились, и ДНК нашли. Мне подошел бы абсолютно любой следователь, главное — мужик. Она ещё и мутит что-то, про два новых эпизода не говорит, и мне приходится делать вид, что я ничего не знаю. Как мне теперь её сплавить, если я слишком сильно хочу её видеть? Даже если я уговорю её отказаться от дела, больше видеть я её не смогу.

Ведь всё должно было быть не так. Планировалось, что найдут мои следы, дернут меня в Москву. Мне должны были оставить ствол и тачку, рядом с «местом преступления», куда меня привезли бы на следственный эксперимент. Риск один к трем: пристрелят, свалю, не пристрелят, но поймают, и я вернусь к своему пожизненному. В кого мне стрелять на следственном эксперименте? В Есеню? Я не собирался никого убивать, но я не смогу её ранить, да и вообще не смогу стрелять в кого-то другого, если она стоит рядом. Это же надо быть полным идиотом, чтобы думать, что меня кто-то не ударит по руке или не скрутит, и пуля не отлетит куда угодно.

Меня бы устроили только первые два варианта развития событий, потому что у меня больше нет сил находиться в этом месте и с этими людьми. Особенно, теперь.

Жалею ли я, что всё взял на себя? Сейчас — да, а тогда казалось, что идея совершенно прекрасная. А ведь можно же было чистить «место», как в первые два раза, и никто бы нас не нашёл. Вспоминаю, как специально ляпал пальцами всё подряд, чтобы меня поймали на третьем, хочется вернуться в тот день и откатить всё назад. Все равно нашли не сразу, и вообще связали в одну серию только после четверного эпизода. Хотя, чему я удивляюсь? Ведь всё через жопу… Не каждое преступление можно раскрыть, не каждого преступника поймать. «Эльза» — тупица, не понимаю, зачем нужно было притягивать к делу Семёнова, Есеня сразу чухнула, что гибнут неслучайные люди. Не понимаю, как уговорить её не копать… В «Лебеде» вроде выходило. Но там я не сильно заморачивался, слишком быстро и резко снесло крышу. Удивительно долбанутая женщина. Думаю о ней, и сжимаются челюсти. Почему же она встретилась мне сейчас? Не раньше, чтобы отговорить меня, не позже — в роли какой-нибудь доярки в небольшом селе, где я бы отсиживался в первое время. Сейчас…Написал Эльзе, что пока у нас отбой. Дальше — понятия не имею.

Двое суток в тесном купе со стальными решетками по ощущениям тянулись как неделя. Торчка сняли с поезда, на одной из станций его забрала скорая — словил какую-то шизу и бился головой об полку. Получил пизды дубиной, не успокоился и поехал в больницу. Соседей больше не подселяли. Дед всю дорогу смотрел на меня, как прожженый вор в законе на опущенного, но с разговорами больше не лез. Когда мы добрались до Москвы, началась та же эпопея: дальние железнодорожные пути, долгая очередь к автозакам. Жаль, ничего не успел разглядеть, хотелось бы ещё раз посмотреть на любимый город.

Знаю, что нас повезут в СИЗО. Интересно, сколько человек будет в камере. Интересно, когда Есеня ко мне придет.

Автозак паркуется, внутри снова творится умеренный кипиш. Нас встречает новый конвой, по очереди заводят внутрь. Выбираюсь из машины и понимаю, что мне уже здесь нравится, хотя бы потому, что меня не ведут раком, я могу передвигаться нормально. Движения все такие же быстрые, спешные и отточенные, как по уставу, меня сдержано «провожают» к дверям СИЗО. Но не смотря на скорость, легкий ветер и сумрак, я успеваю поймать взволнованный взгляд голубых глаз — Есеня стоит совсем рядом, привычно собранная, но я знаю, что хранится за этим спокойствием. Там пламя, которым мне так понравилось греться. Около неё два мужика в штатском. Один — провинившийся майор Черненко, второго вижу в первый раз. Она смотрит на меня всего секунду, но в груди обрывается что-то ужасно тяжелое и катится куда-то в пропасть, в тот же момент по моей спине хлопает чужая рука, передающая меня в другие лапы правосудия, и я больше её не вижу.

Есеня

— Ну, Есеня, докладывай, — говорит Болдин.

Кабинет заполнен людьми, идёт стандартная планерка, я рассчитывала отсидеться и поговорить с шефом лично, но видимо не выйдет.

— Контакт с Корневым налажен, но давать показания он не намерен, — произношу со вздохом, — В ходе личных бесед удалось сформировать его психологический портрет. Умён, хитер, изворотлив. Не склонен к прямой агрессии, эмпатичен, обладает ярко выраженными лидерскими качествами. Вероятнее всего, прямое участие в убийствах не принимал, но курировал процесс. Преступления совершены по идейным соображениям, скорее всего, каждый из убитых был причастен к насилию над женщинами или детьми, но сумел избежать наказания.

— Уловимый мститель? — хмыкает Черненко.

— Вроде того, — бурчу я.

— Зачем мне его психологический портрет? — гаркает Болдин, — Кто подельник?

— Он не скажет, — говорю немного виновато.

— Чем ты вообще занималась эти две недели? — генерал напряженно на меня смотрит, — Характеристику собирала? У нас два нераскрытых убийства с его ДНК. По существу доложить ничего не хочешь?

— Формально — самоубийства, — еле слышно произносит Гриша.

Формально.

Действительно, что Семёнов, что Курков ушли из жизни самостоятельно, либо сделали это под давлением. Никто бы и не обратил на это внимание, если бы оба не резали себе руку, чтобы впоследствии нарисовать на лбу крест. Мутные жмурики. Так и всплыло ДНК. А тот, что вылез в Твери — вообще под вопросом. Отпечатки не читаемые, найденного материала недостаточно для проведения ДНК, рука не порезана, в результате повторной экспертизы — крест образовался при падении и рассечении тканей об железную перекладину стула.

— Мне нужно поработать с ним ещё, — я поднимаю глаза за начальника, — Не думаю, что он даст информацию напрямую, но возможно удастся узнать что-то о его круге друзей.