— А я говорил тебе, что я тебя люблю? — Корнев отодвигает голову и щурится, внимательно в меня всматриваясь.

— Нет, — хитро улыбаюсь я, — Ещё не говорил.

— Люблю.

— Буду иметь ввиду, — я крепче впиваюсь в него пальцами, — А я тебе говорила, что я тебя люблю?

— Не-а, — он качает головой.

— Люблю, — иронично вздыхаю я.

— Я тоже буду иметь это ввиду, — он накрывает мои губы поцелуем, и горячо становится вообще везде.

Есеня

Трасса почти пустая. Асфальт чёрный, мокрый, блестит под фарами, как свежий гудрон. Дворники лениво смахивают первые снежинки — плотные, колючие, будто кто-то швыряет горстями соли в стекло.

Музыка давно не играет, от басов до сих пор гудит в висках. Голова болит и пульсирует, словно кто-то изнутри бьёт ложкой по стеклянной банке. Тишина давит сильнее, чем шум. Слышен только ровный гул шин и редкое щёлканье поворотника, когда я обгоняю фуры.

Пальцы мёрзнут на руле. Печка дует еле-еле, слегка тёплый воздух пахнет старой пылью. Пью кофе из термокружки, которую я не мыла примерно тысячу лет. На стенках коричневый налёт и запах горечи и металла. Уверена, если бы Корнев её увидел, обязательно бы её выкинул. Но я к ней привыкла.

Сегодня день рождения деда, а я опять пропускаю, но никто не удивлен. Наверное, когда я сказала Сергею, что обо мне есть кому позаботиться — я соврала. У нас нормальная семья, но мы воспитанны так, что личные интересы всегда стоят важнее семейных. Привычки и здоровый эгоизм передаются из поколения в поколение. Мама, не смотря на довольно крепкое здоровье и кучу свободного времени, никогда не станет посвящать себя внукам. Она занята своей оранжереей. Брат запросто пропустит стандартную сходку из-за встречи с товарищами. Дед до сих пор деловой. Любит мотаться с лекциями по универам. Всех всё устраивает. Мой звонок с поздравлениями был принят как должное. Я не стала говорить куда еду. Я и сама не знаю куда.

Я могу отработать только два эпизода. Торжок и деревню Камыши. Личность пропавшей девочки из Торжка, которую в свое время помогал искать Корнев, мне известна. В крошечной деревушке пропала всего одна, и то, судя по всему нашлась, спустя несколько лет её родители заявили, что она им звонила и дело о поиске прекратили. Но я проверю. Что сделали остальные два жмурика — загадка тысячелетия. Корнев молчит, а география такова, что искать их жертв — как иголку в стоге сена. Это может быть кто угодно и когда угодно. Мое неофициальное расследование связывает мне руки примерно как наручники Корнева.

Торжок встречает меня слякотью и холодным, косым ветром с дождем. Город дышит вечерней усталостью, люди тянутся с работы домой. Рассматриваю угрюмые лица на перекрестках и мечтаю поскорее выпить. Вбиваю в навигаторе адрес Королевых, которые значатся в заявлении о пропажи девочки Кристины, и понимаю, что придется ехать на самую окраину, в другом конце города. Чем ближе приближаюсь к месту, тем яснее понимаю, что это идеальная локация для пропажи. Дома старые, низкие, запущенные. Улицы темные, плохо освещены. Ни одного крупного супермаркета. Не так далеко от Москвы, а выглядит как другое государство. В столице в каждом подъезде есть умный домофон, который круглосуточно ведет запись, камеры натыканы на каждом углу, работает система распознавания лиц. Здесь очень сложно пропасть бесследно. Обязательно найдется последняя точка видео фиксации или хотя бы данные биллинга. Можно проследить какие машины ехали по маршруту, какие трубки бились рядом. Здесь же — полный провал, темень и мрак. Если не наделать шума, могут утащить в любой подъезд, любой подвал или чердак, и в тот же вечер вывезут в один из ближайших лесов. Искать будет не так просто, особенно, если пропавший, так же, как и Кристина Королева, вышел на улицу без телефона.

Паркую машину у одной из трехэтажек, которые выглядят живыми только за счет горящих окон. Дом низкий и кривой, обрушившаяся штукатурка обнажает серую дранку, местами проступают чёрные подтеки влаги. С одной стороны погнута крыша, вода скапливается в ендовах и капает вниз, оставляя на земле темные пятна. Справа — ржавые гаражи, слева — мигающий фонарь, похожий на больной глаз, он хаотично моргает, отбрасывая на стены пятна тусклого жёлтого света. Двор тесный, забит мусором. Сломанный велосипед, пластиковое ведро, пустая банка из-под краски. Я глушу двигатель, прикуриваю и тишина становится гуще. Даю себе пару минут, допиваю последние глотки холодного кофе и выбираюсь из машины. Поднимаюсь на второй этаж, в подъезде нет света и пахнет кошачьей мочой. Подсвечиваю себе телефоном, стучу в дверь с цифрой шесть. Несчастливое число. В квартире раздаются глухие, шаркающие шаги, а следом распахивается дверь. Даже не спросили: «кто?».

Передо мной стоит женщина лет сорока, кутается в старую, серую шаль, на ногах — шерстяные носки и красные тапочки на толстой резиновой подошве.

— Есения Веллер, следственный комитет, — я распахиваю перед ней корочку и тут же убираю ее в куртку, — Я могу задать вам несколько вопросов?

Женщина молча кивает. На лице ни волнения, ни паники — холодный, равнодушный штиль. Она сдает назад, запуская меня внутрь, я хлопаю за собой дверью, прохожу в тесный коридор и двигаюсь за ней следом.

Кухня похожа на камеру. Стены и потолок давят, грязные, засаленые обои навивают тоску. Я опускаюсь на стул у старого стола, на котором лежит скромная вязанная салфетка, с пожелтевшими от времени краями. Стол скрипит, когда я кладу на него блокнот и упираюсь в него локтями. На стене висит календарь с видом на собор — там от руки подчеркнута дата, и я отмечаю её в уме.

— Мы поднимаем старые дела, — я прерываю молчание, — Хотела бы уточнить некоторые данные по поводу пропажи вашей дочери Кристины.

Ещё один спокойный кивок и женщина поворачивается к чайнику, с тонкой струящейся полосой пара. Молча наблюдаю за тем, как передо мной приземляется кружка, в отличии от моей — чистая, но старая, со сбитым краем и маленькой трещиной в ручке. Потом женщина опускается на стул напротив меня и складывает ладони в теплые складки шали. В квартире действительно холодно, от батареи идёт едва уловимое тепло и тут же рассеивается в воздухе.

— Я знакома с деталями вашего дела, — говорю собрано, — Но хотела бы уточнить, не появились ли какие-нибудь новости, о которых вы не сообщили следствию?

— Нет, — коротко отвечает она.

— Вы подозреваете кого-нибудь? — спрашиваю вкрадчиво, но она только качает головой.

— Никого я не подозреваю…

Её потухший взгляд говорит о том, что она давно смирилась. Восемь лет прошло. Я видела, что сначала она писала во все инстанции и дергала всех, кого только можно. А потом обращений становилось все меньше. Мне тяжело смотреть на неё, тем более я даже не знаю, что от неё хочу. Сейчас я должна попросить посмотреть вещи Кристины, а это ещё тяжелее. Обычно родители сооружают алтарь и годами ничего не трогают в детских спальнях. Они выглядят так, будто ребенок только от туда вышел, только энергетика внутри совсем другая: тяжелая, безжизненная, полная слёз.

— У вас наверняка должны быть предположения, что произошло, — говорю аккуратно.

Как правило, родительское сердце верит в чудеса. Они готовы поверить в кражу ребенка бездетными людьми, побег, потерю памяти, во что угодно — только не смерть. В своей практике я слышала такие фантастические версии, что становилось дико больно.

Она молчит ещё минуту, смотрит на меня глубоко и скорбно, потом тянется к своей чашке.

— Я рассчитывала, что о том, что произошло мне ответит следствие, — говорит со злобной иронией.

— Я здесь как раз для того, чтобы вам помочь, — произношу уверено.

— Вы планируете ещё раз опросить людей, прочесать лес, а потом долго и упорно давить на то, что я сделала это сама? — хмыкает Королева.

Господи. К сожалению, такое бывает. Очень часто к пропаже детей причастны их родители, которые пытаются инсценировать похищение и нагло врут, пуская следствие по ложному следу.