— От-тлично, — киваю и случайно стучу зубами, — Вы брали что-то из его личных вещей?

— Нет, — спокойно отвечает Корнев.

Я вновь поднимаю глаза. Он медленно двигается в клетке, максимально сдвигает корпус вправо. Прикрученный стул не дает ему полноценно переместиться и сесть удобнее. Корнев едва касается его бедром, прислонившись плечом к решетке, крепко упирается в пол ногами. Вытянутые руки, пристегнутые наручниками, неестественно натянуты и висят в воздухе, как натянутый канат. Он укладывает голову на напряженный трицепс и сосредоточенно на меня смотрит. Странная поза.

— Где вы работали на тот момент?

— Временно не работал, — зевает Корнев.

— А на что вы жи…

Осекаюсь, зависая над буквами, а потом цепляюсь взглядом за подрагивающее от напряжения плечо Корнева. Я больше не чувствую дрожь ветра, разрезающую маленькую, плохо освещенную камеру. Не дует. Мне.

Поток воздуха теперь должен царапать его спину. Джентельмен. Отличный повод пофлиртовать. Но я делаю это без слов. Сначала слегка приподнимаю брови, затем — уголки губ, тут же опускаю глаза и ещё раз едва заметно улыбаюсь.

— Есень, — тихо говорит Корнев и наши взгляды опять встречаются, — Нахер тебе это надо?

— Это моя работа, — отвечаю, закатывая глаза.

— Я не скажу тебе ничего нового, езжай домой. Я не знаю, что натворил ваш майор, но ко мне это не имеет никакого отношения. Ты не там копаешь.

— А я думаю, что там…

— Ты потеряешь неделю или больше, и поедешь домой в расстроенных чувствах. Ничего другого я не подпишу.

— Кто их убил? — спрашиваю холодно.

— Я, — Корнев жмет подрагивающим плечом, — Ты не веришь только потому, что у меня располагающее лицо. Когда меня взяли, про меня сняли сюжет… Меня бабы в СИЗО пол года долбили письмами. И здесь еще год…

— Это же отличный повод найти себе заочницу, — я улыбаюсь, — Будет приезжать и привозить баулы.

— Не люблю переписываться, — говорит Корнев, а потом на его лице появляется привычная ухмылка, — Но от тебя буду ждать письмо. Очень интересно, что будет с майором.

— Я тоже не люблю переписываться, — бурчу под нос и отворачиваюсь.

— Жаль… — тихо говорит Корнев.

Испытываю легкий дискомфорт от внезапной неловкости. А потом до меня доходит.

Сука.

Есеня

Просыпаюсь разбитой. Вчера так и не удалость отогреться, такое ощущение, что в этом городе холод везде, даже под гостиничным одеялом. Оно совершенно отвратительное: тонкое, местами сбившееся в комки, выцветший пододеяльник в мелкий синий цветочек имеет противный запах затхлости, будто белье плохо просушили и засунули в шкаф.

Звонила в Москву. Новостей пока нет. Как и новых крестиков. Связать убитых с исчезновениями или другими преступлениями пока не удаётся. Обычные мужики. В Торжке пропало несколько детей, последний — восемь лет назад, но Агапов не привлекался и в деле не фигурировал. Не найдены ни дети, ни тела.

В воздухе начинает вонять простудой. Свербит в горле, нос забит, но я всё равно выжимаю из кулера стакан кипятка, кидаю туда две ложки растворимого кофе и запиваю это лекарство против сна залпом. Горечь жжёт слизистую. В холле гостиницы холодно так же, как и в номере, только сквозняки ещё наглее. Хочется забиться куда-то под плед и выключиться на сутки, но нет — надо ехать. В «Белый Лебедь» добираюсь без дополнительных остановок. На заезд за угощениями для Корнева сил нет, пусть не думает, что я буду прикармливать его всё время.

На проходной воздух ледяной, как в морге. Куртка не спасает, но сегодня я не трясусь, скорее просто ощущаю себя раздавленной КАМАЗом. Я привыкла переносить недомогания на ногах, знаю, что завтра-послезавтра мне будет лучше.

Корнев уже ждёт меня в клетке. Я роняю блокнот на стол, вытаскиваю сигареты и усаживаюсь на стул.

— Здравствуйте, Сергей, извините я сегодня без еды, — голос немного хрипит, не обращая на него внимания, я сразу листаю исписанные листы.

— Доброе утро, Есеня, — говорит так же холодно.

Нахожу нужную страницу, пробегаюсь по ней глазами, шмыгаю носом и перевожу взгляд на Корнева. Надеюсь, сегодня наша встреча обойдется без стандартных пререканий.

— А вы вообще собираетесь приносить мне какие-нибудь документы на подпись? — ехидно спрашивает Сергей.

Нет. Без пререканий, похоже, не обойдется.

— Собираюсь, — бросаю тихо, вскользь, и натягиваю на нос воротник желтой водолазки. В помещении теплее, после улицы сопли норовят вышмыгнуть наружу.

Официально новые крестики все ещё не объединены с крестиками Корнева. Информация о его ДНК пока не афишируется, шеф прикидывает риски, боится, что если поднимется скандал, за косяк Черненко, который в свое время не проконтролировали, тряхнут весь отдел.

— Поговорим о втором убитом, — продолжаю, не обращая внимания на претензию Корнева, голос звучит всё ниже, — Москва. Февраль две тысячи двадцать первого года. Станислав Сорокин. Вам знаком этот человек?

— Да. Я убил его, — равнодушно произносит Сергей, и этот тон заставляет мой взгляд оторваться от записей.

— При каких обстоятельствах? — делаю громкий шмыг носом.

— Я гулял в парке, ко мне подошел Сорокин и попросил сигарету, я сказал, что не курю. Он отреагировал хамски, между нами завязалась словесная перепалка, он ударил меня, я — его.

— Он был пьян? — я прерываю его.

— Не знаю, запаха я не чувствовал.

— Что произошло дальше? — я слегка приспускаю воротник, под тканью совсем нечем дышать.

— Драка. Я избил его и ушёл. Я не знал, что он умер.

— Расскажите о происхождении крестика на лбу.

— Происхождение то же, — сдержано отвечает Корнев, — Я отпустил его и вытер об него руку.

— В перчатке? — голос буквально срывается на лай, но я очень сосредоточено смотрю в зеленые глаза.

Корнев замолкает. Буквально буравит меня взглядом. Естественно. В деле нет экспертизы о том, чем именно оставили метку. Можно только по фотографиям допустить, что её не нарисовали, а выцарапали веткой или камнем, и то при очень детальном приближении. Тогда это преступление расследовал обычный следователь, никто и не думал связывать его в серию, и эту травму не описывали подробно — списали на падение и рассечении тканей.

Корнев понимает, что я его подловила, хмурится, а я возвращаю воротник на место и победно тянусь к сигарете. Зажигалка щелкает, легкие окутывает плотное облако дыма, и из груди тут же вырывается глухой, режущий горло кашель.

— Бляяяя, — раздраженно вздыхает Корнев, морщится и качает головой, — Затуши. Зачем ты вообще сегодня пришла, если еле сидишь?

— Я прекрасно себя чувствую, — я закатываю глаза.

Не прекрасно. Но не до такой степени, чтобы еле сидеть. Это вполне сносное рабочее состояние. Он и так слишком сильно тянет время.

— Езжай домой и бери больничный.

— А когда мы с вами перешли на «ты»? — я хмурю брови и скалюсь.

— Когда обменялись слюнями через трубочку, — язвит Корнев, — Брудершафт по-арестантски.

— Не заговаривайте мне зубы, Сергей, отвечайте на вопрос, — я пытаюсь улыбнуться.

— Нет, я был без перчаток. Но я не помню, что именно я сделал, и как оставил ему этот крест. Бил его кулаком в лицо и голову, на пальце было кольцо…

Есеня… — Корнев ещё раз глубоко вздыхает, дергает желваком и напряженно гипнотизирует мои зрачки, — Ты не добьешься от меня ничего нового. Не теряй время. Твои жертвы никому не нужны. Так что возвращайся в Москву и лечись. И без того выглядишь так, будто вот-вот преставишься…

— Ты охренел что ли? — гаркаю злобно, хрипота срывается сиплым звуком.

— Ну в смысле… Я понимаю, что работа у тебя не сахарная, но ты бы завязывала бухать и курить без остановки. Тебе бы хорошенечко пожрать и выспаться. А потом уволиться, — добавляет Корнев.

— Отличный совет! — отвечаю язвительно.

— Ты когда-нибудь проводила задержания?