— Да что случится-то? — бормочу по-деловому.

Нинка поправляет шапку, недолго крутится в коридоре и скрывается за дверью. Я складываю купленные продукты в холодильник, решаю, что гречневую кашу мне не хочется, зато ворую кусок батона и делаю себе бутерброд с майонезом. Все равно он длинный, куда нам столько? От еды бабушка пока отказывается, хочет смотреть концерт. Я сажусь за маленький стол и вырываю из альбома последний лист. Права на ошибку нет. Из фломастеров пишут только коричневый, оранжевый, желтый и черный — самые тупые цвета. В комнате темно, только синий свет телевизора падает на столешницу, я очень осторожно складываю лист вдвое и пытаюсь сообразить что-то вроде открытки. Елка получается коричневой, ствол — желтым, надпись «С Новым 1999 годом!» вообще непонятной, потому что я намешал цвета.

Но Нинка любит подобное творчество, думаю, оценит. Подарок для неё у меня тоже имеется, я упер на рынке помаду, какого странного металически-фиолетового цвета. А бабушке мы купили полотенце. Осталось только дождаться завтрашнего дня и вручить.

Внутри открытка получается совсем пустой. Долго кручу мозгами, что бы придумать — надпись или ещё один рисунок. Но боюсь, что ещё одна картинка будет просвечивать, поэтому пишу: «С праздником, Нина», и зачем-то добавляю: «Я тебя люблю. Твой брат Сергей»

Вышло криво, ещё и слово «праздник» написал без буквы «д». Расстроился.

Но никто ничего не заметил, потому что эту открытку я так и не подарил. Как и украденную помаду странного цвета. И даже полотенце бабушке, потому что не знал куда Нинка его спрятала. А ещё мы не пошли на елку и не катались с горки. Я весь вечер ел Оливье с недоваренной картошкой, бутерброды со шпротами и помидором, «Птичье молоко», смотрел с бабушкой концерт и давился обидой, потому что Нинка не пришла. Я думал, она просто решила отмечать с подружками, а меня скинуть, чтобы не мешался, как маленького.

Но она вообще больше не пришла. Никогда.

Сергей Корнев

Каждый раз, когда Есеня заходит в помещение, воздух в нём меняется. Не знаю, как это объяснить, но я всегда чувствую её раньше, чем вижу. Будто повышается температура и замирают сквозняки, а потом становится душно. Сегодня — особенно.

На ней черные очки. Едва уловимый запах спирта царапает нос. Пальцы сжаты, Есеня злится, но старается держаться. Мне передали от неё пакет вещей, но судя по содержимому — это приветик от «Эльзы». Это моя одежда и моя книга, из тех, что я упаковал заранее, чтобы сберечь хоть что-то. Как и при каких обстоятельствах Есеня перехватила посылку — загадка. Но выражение лица — очень холодное, от этого страшно. Я не думаю, что она ревнует меня всерьез. Не должна. По-моему, очевидно: то, что происходит между нами — не просто интрижка под действием разбушевавшихся гормонов. Совпали две детали пазла, которые не подходили ни к одному набору: убийца, который был готов положить свою жизнь ради справедливости, и следователь, с пошатнувшейся психикой, синяками под глазами и прекрасным, хоть и серым лицом, который тоже положил свою жизнь, не смотря на то, что живет не за решеткой.

Есеня бросает на стол бумаги, говорит сухо, быстро, будто хочет поскорее закончить. Не поцеловала. Не подходит близко. Из-за очков я не вижу ее глаз, и это страшно меня бесит.

— Ты что, бухая? — спрашиваю, хотя и так прекрасно вижу, что сегодня Есеня выпила больше обычного.

— Нет, — отвечает с хриплым смешком.

— Что случилось? — я пытаюсь поймать фокус, чтобы разглядеть хоть что-то под этими черными стеклами.

— Ничего. Я просто тороплюсь. Подписывай, — бросает холодно.

— Ты из-за посылки? — устало вздыхаю я, — Есень, ну… Я же не просил никаких вещей. Ты правда будешь меня ревновать? Ты серьезно считаешь, что мне нужна какая-то баба? Да не упёрлась мне эта Эльза, я тебе клянусь!

Есеня злобно хмыкает, что ещё больше мне не нравится.

— Хочешь прикол? — произносит с нескрываемой иронией и берет паузу. Я по-прежнему не вижу её зрачков, но ощущаю кожей, как она меня сканирует, — Твоя «Эльза» меня на свидание приглашала. В день, когда мне дали твое дело.

Твою мать. Пульс подскакивает мгновенно, во рту появляется металлический привкус. Знаю, что выгляжу сейчас как загнанный в ловушку зверь и буквально умоляю себя не дергаться.

— Что? Ты о чем вообще? — отвожу взгляд, чтобы не выдать, как меня трясёт.

А она стоит. Холодная, сосредоточенная.

— Странная вещь — судьба. Такое ощущение, что мне действительно было суждено связаться с кем-то из вашей парочки. Но из двух вариантов, я выбрала себе более тяжелый, — нервно хмыкает Есеня.

В груди что-то сводит. Опустим, что пидорас Лёха какого-то хрена приглашал её на свидание. Гораздо больше меня заботит то, что она знает. Она копнула чуть глубже, но наверняка ещё не докопала до истины. Дальше будет больно — для всех.

В допросной стоит тягучая, плотная тишина. Над головой гудит лампа, она вибрирует в такт пульсации в моих висках.

— Подойди, — говорю тихо.

Есеня стоит, не двигается, не шевелится и кажется даже не дышит. Просто смотрит.

— Иди сюда, — говорю настойчиво, но ровно, но Есеня остается стоять у стола.

Какой тонкий способ подчеркнуть моё положение. Я ничего не могу сделать сам: ни подойти, ни потрогать, ни увидеть её, когда захочу. Если Есеня не сделает этого сама — ничего не будет. Я разочаровано опускаю голову и смотрю себе под ноги, чувствую мягкое движение впереди себя, наверное, она прочитала мои мысли. Я приподнимаю глаза и вижу тонкие, бледные пальцы, обхватывающие железные прутья. Встаю, но вплотную к решетке не подхожу, цепляю её одной рукой, вскользь прохожусь по холодным фалангам.

— Пожалуйста, сними очки, — говорю глухо.

На этот раз — слушается, стягивает их и прикрепляет к вороту своей футболки. Меня гипнотизируют светлые, хмельные зрачки, а я чувствую себя до того паршиво, что хочется материться в голос. Мне стыдно. За то, что пошел на это, за то, что нахожусь здесь. За то, что всё так и останется. За то, что наши немногочисленные встречи будут проходить через решетки, а потом прекратятся.

— Послушай меня и не спорь, — говорю негромко, глядя ей в глаза, — Если ты хочешь мне помочь — развали новые эпизоды. Ничего не вышло. А больше никуда не лезь.

Я вижу, что Есеня хочет что-то сказать, но я не даю ей этого сделать.

— Ты не понимаешь, за что берешься. Ты подставишь людей, которые не заслуживают наказания, — я сглатываю, вглядываюсь в неё ещё пристальнее, — Я знал на что шёл. Это решение не было спонтанным. У меня был выбор — жить обычной жизнью и ничего не предпринимать, или убить и сидеть в тюрьме. И я сделал этот выбор. Я — убийца, Есеня, кого бы тебе не хотелось во мне видеть. Иногда я об этом жалею. В такие моменты берет тоска и хочется рискнуть своей шкурой, чтобы больше здесь не находиться. А потом я вспоминаю для чего это делалось, и мне становится очень стыдно за то, что я себя жалею. Я прошу тебя, не трогай это дело…

— Почему ответственность должен нести только ты? — говорит злобно и нервозно, сквозь зубы.

— Потому что это моя идея, — чувствую, как неосознанно дергается челюсть, — Эту кашу заварил я, а не «Эльза». И это мои руки в крови, а не «Эльзы»…

— Какие, блядь, руки? — вскрикивает Есеня, — Сломанные?

С тех пор, как мы перестали часами запираться в камере, она неплохо продвинулась. Буквально за пару дней нашла мне алиби и второе действующее лицо. Но ничего кроме нервного вздоха сожаления это во мне не вызывает.

— Он не трогал его, но если ты его подтянешь — он тоже сядет. Хотя, ничего кроме добра мне не сделал.

— И сколько вас тогда? — Есеня сверлит меня агрессивным, тревожным взглядом, — Ты один такой долбанутый? Зачем ты всё повесил на себя? Почему в вашем кружке только ты такой совестливый идиот? Хлопнул ты эту мразь — ну и земля ему стекловатой! Кому нужны эти муки совести? Зачем ты так наследил?