— Зачем вы взяли на себя чужие убийства? — спрашиваю уверенно, будто наверняка знаю, что он их не совершал.

— Выгораживал брата, — отвечает коротко и опускает глаза, но только на секунду, затем — вновь смотрит на меня с издевательской улыбкой, — Вы же это хотите услышать?

— Я хочу услышать правду.

— В деле всё подробно расписано, больше добавить мне нечего, — Корнев жмёт плечами, — А где ваш протокол допроса, Есеня?

— Сегодня у нас неформальная встреча, — произношу с точно такой же ухмылкой.

— Вы к нам надолго?

— Вам не нравится моё общество? — новый окурок летит в ту же импровизируемую урну.

— А вам нравится моё?

— Я привыкла работать с убийцами, поэтому чувствую себя комфортно.

— Разве вы считаете меня убийцей? — хмыкает Корнев, — Вы же спрашивали меня, для чего я взял на себя чужие дела.

— Не все дела. Думаю, вы убили как минимум двоих.

— Которых? — голос Корнева звучит остро, как хлопок снежка по стеклу.

Он смотрит на меня так напряженно, что я не могу отвезти глаз и проиграть эту битву взглядов. Буквально буравлю его своим испепеляющим, но не могу поймать в нём ни одной типичной преступной черты.

— Ну же, Есеня, которых? — произносит мягче.

Проверяет насколько я хороший следак? Из груди вырывается ехидный смешок и я прячу усталую улыбку.

— Первого и последнего, — говорю с сарказмом.

— Неожиданный выбор, — Корнев меняется в лице, выглядит довольно забавным, — Почему именно их?

— С удовольствием расскажу вам об этом, если вы захотите сотрудничать со следствием.

— Вы думаете, я не хочу?

— Вы не ответили ни на один мой вопрос…

— Я говорил, что не люблю интервью. Простите, Есеня, должен признаться, у меня есть сомнения по поводу вашей компетентности. Разве вы не должны ознакомить меня с новыми обстоятельствами моего дела? Брать показания под запись? Если у следствия остались ко мне какие-то вопросы — я отвечу на них более опытному сотруднику. Давайте не будем красть время друг друга. Спасибо, что приехали, но я, пожалуй, пока возьму пятьдесят первую статью, позволяющую мне не свидетельствовать против себя.

Мудак! Злость подступает к горлу, но я сохраняю хладнокровие и не выдаю ни жестом, ни взглядом, что я в бешенстве.

— Почему вы не хотите, чтобы я вам помогла? — произношу мягко.

— Я как раз очень хочу, чтобы мне помогли, поэтому предпочту другого следователя, — улыбается в ответ.

— Не думаю, что в ваших обстоятельствах вы можете выбирать, и вряд ли у вас найдется повод, чтобы заявить мне отвод, — посылаю ему точно такую же ехидную улыбку. Дам вам время, чтобы смириться, и продолжим завтра.

— Посмотрим, получится ли у вас меня разговорить, — произносит с иронией.

Я закрываю блокнот, неторопливо кладу сверху ручку, намеренно акцентируя на ней внимание, но реакции на этот предмет я не вижу. Поднимаюсь со стула, сминаю «пепельницу» и убираю в карман, перекладываю блокнот в другую руку. Корнев не моргает, взгляд скользит по моим пальцам, задерживается на лице.

— Хорошего дня, Сергей, — говорю со смешком, подходя к двери.

Дважды стучу кулаком в стальное полотно, замок щёлкает, дверь распахивается резким движением. В лицо ударяет запах коридора — смесь дезинфекции и прокуренной формы. Рядом со мной суетятся трое постовых, но меня интересует начальник тюрьмы, который движется мне навстречу. Лицо напряжённое, щеки горят алым цветом, глаза бегают.

— Как дела, Есеня Петровна? — спрашивает взволновано.

— В полном порядке. Завтра с утра продолжим, — отвечаю ровно и прижимаю блокнот к корпусу.

— Чаю? — его голос слегка дрожит.

— Благодарю, — произношу холодно, — В другой раз.

По коридору двигаюсь быстро, звуки шагов гулко пружинят от стены к стене. Начальник идёт рядом, расспрашивает о дороге, заговаривает зубы. Чего же это он так нервничает? Ещё один мутный тип.

Надо многое записать, пока впечатления яркие.

Обратный маршрут занимает меньше времени. Я забираю оружие и рюкзак , прохожусь по казенному двору и выхожу за ворота. На улице темно. Я глубоко вдыхаю, лёгкие наполняет прохлада, словно выталкивая изнутри вязкий осадок, оставшийся после разговора с Корневым. Достаю телефон, набираю номер шефа.

— Ну? — сразу рычит.

— Решил говнить, разговаривать не хочет.

— Вот с-с-сука, — цокает Болдин, — Намекала на возможный пересмотр дела, если сдаст подельника?

— Он не сдаст, это кто-то близкий, думаю он мог взять полную вину на себя, — протягиваю.

— Что планируешь делать?

— Мне нужно больше полномочий, Александр Иванович…

— Работай, Есеня, — одобрительно произносит Болдин.

Сергей Корнев

Шесть утра. В стальную дверь бьет дубина. Дежурный лениво орёт «Подъём!».

Я открываю глаза мгновенно, будто и не спал. Валяться здесь не положено — сажусь, спуская ноги на пол. Холод от бетона идёт вверх по ступням, напоминая, где я нахожусь, будто об этом можно забыть.

Далее — привычная рутина, привести в порядок сначала себя, потом помещение. Порядок вокруг держит порядок внутри.

Поднимаю матрас, ровняю его, сворачиваю, заправляю угол в угол, протираю стол, железную табуретку, решётку на окне и пол. Из-за стены доносятся привычные звуки: лязг ключей, шаги, голоса, кашель, вдалеке глухо гремит металлическая тележка. В половине седьмого завтрак. Через кормушку спускают миску. Сегодня — густая, как клей, овсянка, ломоть хлеба и чай в алюминиевой кружке. Запах ржавчины и кипятка сильнее, чем запах заварки.

Беру еду и сажусь за стол. Внутри — тишина. Я привык к этому вкусу утра: холод, металл, запах сырости, плесени и хлорки, звук ключей и свободных голосов. Всё лишнее отрезано, остались только ритуалы.

Калмык шепнул, что следачка приедет с утра, поэтому работа на сегодня отменяется. Это скорее грустно, чем радостно, потому что мне приходится слоняться из угла в угол — в течении дня садиться на кровать или стул запрещено. Это раздражает так же, как никогда не выключающийся свет.

Выполняю ежедневные упражнения: отжимания, присед, планка. Чтобы быть в форме, приходится работать только с собственным весом, изо дня в день увеличивая количество повторений и подходов.

У москвички своё представление о понятии «утро» — время тянется очень долго. Впрочем, как и всегда. Если бы можно было описать одной фразой то, что здесь происходит, я бы выбрал: «Смертная казнь растянутая в вечность». Наконец, железо снова лязгает, дежурный орёт мою фамилию и коридор заполняется эхом. Занимаю позицию у стены, демонстрирую пустые руки, по команде подхожу к решетке, сгибаюсь и просовываю их в щель, чтобы меня окольцевали. Выводят. Ощупывают. До сих пор не могу смириться с этим мерзким способом передвижения: в раскоряку, лицом в пол и застегнутыми за спиной, высоко поднятыми руками. Двигаюсь в сопровождении троих конвоиров, по одному на каждую руку, третий — с собакой за спиной. Вообще-то, при перемещении по одному корпусу собак берут не всегда, но сегодня действуют исключительно по протоколу.

Меня заводят в пустое ПКТ, перестёгиваюсь, падаю на табурет, скрипят замки, хлопает дверь, и я остаюсь один. Сегодня помещение выглядит иначе: стол стоит намного ближе, он вплотную приставлен к решетке, на столешнице стоит алюминиевая пустая пепельница. Видимо, по протоколу планируется не всё. Судя по моим внутренним часам, должно быть около одиннадцати. Проходит ещё минут двадцать и в коридоре звучат голоса, а потом снова лязгают замки и в камеру входит следачка. На меня не смотрит: руки заняты, в одной широкая папка и блокнот, во второй крафтовый пакет, слегка надорванный на углу. Между плечом и ухом зажат телефон.

Помещение сразу меняется, оно наполняется запахами, резко перекрикивающими друг друга: сначала — приятный, обволакивающий запах жареной еды, в след за ним — аромат сладкого парфюма. Вчера духами она не пользовалась. Сучка.