— Эй, что с тобой? — говорит Шуйко, теперь совсем тихо, как будто боится меня тронуть. Рядом со мной скрипит половица.

— Не могу больше, не могу… — бормочу я.

Я втягиваю голову в плечи, закрываю лицо руками. А перед глазами всё ещё плывут образы.

Сергей Корнев

Однажды я напишу мемуары. Уверен, книга разлетится как горячие пирожки. Начало будет душещипательным: бедное детство, пьющие родители, раннее взросление, потеря сестры, а вместе с ней — и любви. Большой, искренней, безусловной.

Безусловная любовь — штука редкая. Не зря она дается нам только с самыми близкими. Всё остальное — имитация тепла на фоне холода, комфорт и желание избавиться от одиночества. Люди приходят, уходят, кто-то задерживается, но никто не остаётся навсегда. Школьные друзья, армейские товарищи, девушки, которые кажутся любовью всей жизни — проходят рядом короткий путь и растворяются в чертогах памяти. Одни воспоминания оседают с теплом, другие — хотелось бы стереть навечно.

Середина книги была бы скучной. Окончание школы, армия, переезд в Москву. Только звучит динамично, на деле — совершенно одинаковые дни в целях выживания. А потом в моей жизни появилась большая любовь, и это совсем не про Ирину Степанову, за которой я уехал.

Поиски. Я случайно увидел в интернете объявление о том, что набирается группа для поиска пропавшего человека на открытой местности. Как сейчас помню, старая бабушка потерялась в лесу. Внутри сразу что-то щелкнуло. Как яркая вспышка. Воспоминания ударили обухом: ты ждешь, ждешь, ждешь, волнуешься, маешься от отвратительного чувства неизвестности и бессилия, а ничего не происходит. Вокруг продолжает кипеть жизнь, тебе вроде даже сочувствуют, но проходят мимо, с грустным вздохом и потупленным взглядом. Мир для всех остается таким же, но не для тебя.

Бабушка нашлась живой и невредимой. Удача пьянила. Но радость была недолгой. Ежедневно в России пропадают сотни человек. Было бы желание помогать — работа всегда найдется. И я втянулся.

Подсаживаешься, как на иглу, чувство эйфории от счастливого спасения сменяется раздирающей нутро ломкой, когда находится тело. Винишь себя, думаешь, что не успел. Хочется работать быстрее, слаженней, четче. Нет сна, личная жизнь накрывается медным тазом, потому что тебя не заботят бытовые проблемы, а о романтике ты вообще больше не думаешь. Жизнь на износ — быстро отработать смену и думать, думать, думать. Гадать, предполагать. Ехать. Моя проблема в том, что я не мог переключаться, пропускал пропажи через себя, был на связи с родственниками. Старался поддержать, приободрить, утешить. Хотелось вселить в них надежду, которая теплилась в моей душе много лет, до тех пор пока не взяли убийцу Нины. Тогда внутри всё окончательно потухло, и моя жизнь плавно перекочевала из статуса «живу для себя» в «существую, чтобы делать мир чуточку лучше». Когда я впервые увидел Есеню, не поверил своим глазам. Женщина на грани, которая тоже не может остановиться.

Думаю, если бы не случившееся, со временем я сошел бы с ума или спился. Невозможно жить от эпизода к эпизоду и видеть, что они множатся в геометрической прогрессии. Найти удается не всех и не всегда. Хороших исходов всегда меньше. А горя вокруг тебя становится всё больше, чувство несправедливости въедается в кожу. Обычная жизнь в перерывах между пропажами — кажется вечером воскресенья перед тяжелой трудовой неделей. Друзья куда-то деваются, круг общения формируется из тех, кто причастен к теме.

С Лёхой нашли друг друга совершенно случайно. Он только устроился, был совсем зеленым, но полным энтузиазма. Ему сразу досталось дело о пропаже мужика — вышел из дома и как в воду канул. Вещи, телефон и документы оставил в квартире, камеры «довели» его до угла, а дальше — дорога и слепая зона. Нужно отрабатывать парки, посадки, коллекторы, стройки. Лёха подъехал к координационной группе. Я заебывал его вопросами, он заебывал вопросами меня, было ощущение, что он так волнуется, что не понимает за что хвататься, а время идёт. Мужика нашли повешенным. Вечером забухали. Обменялись номерами. Спустя время я позвонил ему, просил помочь с одним мутным делом.

Была у меня одна женщина. Вцепилась в меня, как клещ. Начало стандартное — пропала дочь: заявление в полицию и поиск. Нашлась, живая. Но домой не пришла — позвонила. Мать отзывает заявление, но не успокаивается, говорит, по телефону дочь невменяемая, где находится объяснить не может, но говорит, что с ней все хорошо. Мать уверяет, что дочь очень хорошая, порядочная девушка, скрипачка, учится на врача, к загулам не склонна. Снова идёт в полицию, чтобы её нашли и вернули домой, дочери звонят прямо при ней, та отвечает, что у неё все зашибись и она счастлива. Отшили. Тогда она попросила помочь меня. А как я помогу? Позвонил Лёхе и попросил отследить её трубку, чтобы съездить по адресу и посмотреть, что происходит. Он предложил поехать вместе. Поехали, посмотрели, охуели. Нас встретил бомжатник с какими-то узбеками и полностью раздетая скрипачка в совершенно невменяемом состоянии, явно чем-то опоенная. Забрали, отвезли домой, к маме. Они не стали писать заявление, не хотели шумихи, позора и разбирательств. Лёха развел руками — не его территория и своих дел выше крыши, но внутри у обоих кипело говно. Потому что этим узбекам ничего за это не было.

Мы стали больше общаться, обменивались историями, я рассказывал ему о своих потеряшках, он — о своих преступниках. Иногда выезжал со мной на поиски, если был выходной, отпуск или просто не далеко. Ни как сотрудник, как штатский. В работу местных никогда не лез, но так как мы общались с родителями и родственниками — подмечал некоторые факты. Я часто выслушивал жалобы от потерпевших, им казалось, что работа ведется неправильно, долго, плохо. Их не интересовало, что в полиции работают такие же люди, у которых есть обед, выходные, отпуска и больничные. А ещё стойкий выработанный иммунитет к чужому горю. Однажды я видел, как группа приехала на труп деда - грибника. Мы вызвали. Они стояли в сторонке, курили, что-то обсуждали и негромко смеялись. Совершенно не со зла, просто у них такая работа, выполнят — и поедут дальше, жить свою жизнь. А всего в паре метров убивался сын. Когда он заметил их светский ржач — кинулся драться. Ему хорошо вломили, но оформлять нападение на сотрудников не стали. Понимают. А мне не понятно, как лучше: абстрагироваться или влезть по самые гланды, как я?

Если бы мою книгу прочитала Есеня, уверен, она была бы немного разочарована развязкой. Думаю, она нафантазировала себе больше экшена и шпионских штучек, с элементами аферы. Или вообразила меня крутым убийцей-карателем, уничтожающим маньяков. На деле я просто крупно обосрался.

Дело Кристины Королевой было сложным. Есть такие пропажи, которым будто суждено навсегда остаться нераскрытыми. А я знаю, как убивает эта неизвестность. Никто ничего не видел и не слышал, камер — нет, темные, глухие дворы. Прочесана территория, обследованы люки, коллекторы, отсмотрены подвалы и чердаки, заброшенные здания, вскрыты гаражи, осушены ручьи и неглубокие реки. А человека нет, как будто никогда и не было. Мама Кристины как-то особенно запала мне в душу. У неё были такие глаза, будто она не ждёт чуда, всё осознает, но не может принять. Поиски были длинными. Несколько недель после пропажи, и следующей весной, когда наступает сезон «подснежников». Именно на этих поисках я увидел Агапова. Он терся с остальными волонтерами, приехавшими ещё раз прочесать лес. Я не могу это объяснить, но когда я увидел его — меня будто дернуло током, я смотрел на него, хмурился и думал: «ну это же ты!» Без доказательств, без улик, на одной голой интуиции. Мне не понравился его волчий взгляд, не понравились его руки. Я всю дорогу странно на него косился, потом нашел его в карточке регистрации, попросил Лёху его пробить. Мужик чистый, семейный, живет на другом конце Торжка. Спросил маму Кристины — никогда не видела. Поиски не увенчались успехом, я занялся другими делами. С Королёвой продолжали оставаться на связи, думаю, ей просто хотелось с кем-то говорить, делиться своими предположениями. Она любила подолгу рассказывать про детство Кристины, про её успехи, про поход в первый класс, сокрушаться, что так и не разрешила завести ей собаку. Потом мы выдвигали очередные версии, обсуждали их, и Королёва продолжала долбить ими следствие. Шло время. Однажды она заговорила об Агапове сама. Сказала, что несколько раз встречала его на улице, он странно дергался, отводил глаза и спешил удалиться. Я говорил, что возможно, людям некомфортно смотреть в лицо человеческому горю, но в груди прямо зудело, от того, что я чувствовал, что с этим Агаповым что-то не так. А потом у нас состоялась новая неожиданная встреча.