— Не паникуйте, Есеня Петровна. Очень многое зависит от вашего внутреннего состояния. Не нервничайте, побольше отдыхайте, спите, берегите себя, дышите свежим воздухом, ешьте фрукты. В эти недели я бы вам рекомендовала умеренный постельный режим, консультацию невролога и терапевта, и полный покой.

Она хлопает передо мной бумажку, сверху донизу исписанную названием препаратов, и снимает очки.

— А работу и домашние обязанности пусть на себя пока возьмет будущий папа, — говорит с улыбкой.

Да, действительно. Он как раз совершенно свободен и ему нечем заняться. Выхожу в коридор как прибитая, плотно сжимая в кулаке бумажку. Очень хочется расплакаться, но я держусь, вспоминая слова врача.

Что мне теперь делать? Как я доведу его дело, если мне нельзя нервничать, а ничего кроме потраченных нервов там не предусмотрено? Я не могу его оставить. Определенно. Я даже не знаю развивается ли ребенок и есть ли он там вообще. А Корнев точно есть…

Меня снова продирает ужас. Очень хочется, чтобы меня сейчас кто-нибудь успокоил и сказал, что все будет хорошо. Что беременность будет удачной, и ребенок родится здоровым, Сергей обязательно выйдет на свободу, и мы будем воспитывать малыша вместе. Мне в принципе, очень хочется с ним сейчас поговорить, но я не могу поехать в СИЗО и встретиться с ним за тринадцать тысяч, мне нужно печатать хуеву тучу документов на завтра и готовить следственный эксперимент. Я даже не могу позвонить ему, потому что этот обиженный так и не включил телефон. Спасибо, что хотя бы не написал на меня новый донос. Я снова трогаю свой живот через куртку, и стараюсь полностью отключить голову, иначе сейчас же сойду с ума.

Сергей Корнев

Сегодня у меня знаменательный день. Особенный. Приятная прогулка в парке. В кое-то веки, даже не верится, что это происходит со мной. На улице потрясающая теплая погода. Безветренно, лежит тонкий снег, деревья немного припорошены, в воздухе пахнет свежестью, приближающейся зимой и надвигающимися Новогодними праздниками, которые я ненавижу всем сердцем. Но это мы опустим.

Я поел, прокатился по Москве, и даже угостился чаем из пластикового стаканчика, которым меня любезно наградил кто-то из опергруппы. Сначала было ощущение, что я нахожусь в американской тюрьме, сейчас они выполнят моё последнее желание, а потом — казнят. Но потом пришло понимание, что я грёбанный клоун. За мной идёт целая куча народа: совершенно непонятные люди, узнаю только своего нового гениального адвоката и двоих мужиков, что были на допросе в прошлый раз. Ну и предательницу Есеню, которая тащится в самом конце, смотря себе под ноги, уткнувшись носом в воротник. Сегодня она со мной почти не взаимодействует, я вообще не сразу узнал её в гигантском пуховике, огромных ботинках и шапке, низко надвинутой на брови. Что это именно моя долбанутая будущая жена — понял только по синякам под глазами и бледному лицу. Всё ещё злюсь на неё, но все равно очень скучаю. Хотел позвонить, но случилась новая беда. Моя нычка телефона в бачке унитаза закончилась порванным целованном мешком и гибелью аппарата.

Видеозапись уже ведется, но переодически выключается. У меня проблема — не могу указать место. В прошлый раз стояла совершенно другая погода. Я не бывал здесь до первого следственного эксперимента. Мы с Лёхой никогда не выезжали на место, потому что сразу после случившегося, как это обычно бывает, в этой довольно уединенной части огромного парка, поставили фонарь и камеру. Он ненавязчиво вывел меня на точку, а дальше у меня был ориентир: раздвоенный, густой кустарник и высокое дерево, с кроной склонившейся влево. Сейчас все одинаково лысое и голое, а кроны вообще спилили. Центральная дорога перекопана, мы вошли через другой вход. Лёхи нет. И я не то что не могу найти дерево и кусты — я не могу найти средь бела дня не включенный фонарь и камеру.

Меня уже несколько раз обматерили, люди мёрзнут, а я то и дело оборачиваюсь через плечо, и смотрю как Есеня медленно пробирается через снег. Хоть бы нос вытащила, подышала…

Чувствую, что здоровенный мент, к которому я пристегнут левой рукой, уже задолбался гулять. Наш маршрут немного меняется, он явно подтаскивает меня за собой в сторону одной из слабо протоптанных тропинок. Спасибо, мужик. Повинуясь, выхожу на новый маршрут. Камера снова работает. За мной трещат ветки, звучит тихий гул чужих голосов. Вдалеке уже виднеется черный фонарь, я собираюсь указать на него одному из следователей, которые сегодня заинтересованы в работе больше, чем Есеня, но оборачиваюсь на странный глухой, неестественный звук. Ничего не понятно, ничего не видно. Вслед за мной оборачивается ещё несколько человек. Толпа сгрудилась паровозиком, растянувшись по тропинке на несколько метров. Делаю ещё несколько шагов, но звук повторяется. Звонкий и острый, как будто кто-то громко икает. На этот раз высовываюсь из-за своего адвоката и вижу, как метрах в пятнадцати от нас из-за дерева выглядывает задница, прикрытая широким, темным пуховиком и торчат худые ноги в больших ботинках. Есеня. Похоже, блюет.

— Опять, наверное, с перепоя, — бурчит под нос один из следаков, и меня подталкивают в спину. Двигаюсь дальше.

Класс. О моей любимой ходят легенды. Очень приятно. Видимо, поэтому ко мне и не подходит.

— Вот здесь, — киваю спокойно, узнав дерево. Крона намного ниже, но угол наклона очень похож.

Зафиксировано. Располагаемся. Мужики курят. Потом меня снова снимают, но план уже не крупный, а общий, чтобы было видно и фонарь и дерево.

— Обвиняемый, Корнев. Поясните, что это за место, куда мы прибыли? Что здесь произошло? — говорит один из оперативников.

— Здесь произошла наша стычка с Сорокиным, которая переросла в драку, — чеканю хорошо знакомый, выученный текст. Я так к нему привык, что иногда сам верю, что это было на самом деле.

— Расскажите про обстоятельства произошедшего.

— Я шел по парку, он догнал меня, попросил сигарету. Я ответил, что не курю и ему не советую. Он сказал, что советов у меня не просил, я тоже что-то ему ответил. Сначала сцепились языками, потом я его ударил. А он — меня. Удар у меня крепкий. Видимо, переборщил.

— Укажите рукой направление вашего движения.

— Оттуда сюда, — я машу в сторону начала тропы, по которой мы пришли. Вижу, что Есеня все еще держится за дерево.

— Сколько было времени? — спрашивает следователь.

— Час или два ночи…

— Куда вы шли в это время?

— Просто гулял.

— Вы разглядели его лицо? Ночь. Нет освещения. Вы уверены, что в тот день вы подрались именно с гражданином Сорокиным, а не с кем либо ещё?

Охуеть. Какая же ты хитрая баба, Есеня…

— Уверен…

— Сколько ударов вы ему нанесли?

— Сложно сказать…

— Покажите, как вы наносили удары. Покажите, в каком положении находился Сорокин.

Передо мной возникает набитая тряпичная кукла, почти с человеческий рост, которую всю дорогу носила с собой какая-то девочка.

Я вздыхаю и собираюсь ударить манекен. Но за спиной раздаются новые звуки, ещё громче и звонче предыдущих. На этот раз оборачиваются почти все.

— Продолжайте, продолжайте… — меня подгоняют.

Несколько раз бью куклу в челюсть, наобум. Несколько раз в лоб — зная, что на нем был след от печатки. Есеню продолжает полоскать. Я останавливаюсь.

— Всё? Четыре удара?

— У вас там человеку плохо, — говорю недовольно.

— Обвиняемый Корнев, не отвлекайтесь. Вспомните примерное количество ударов, которые вы наносили.

— Блять! — грозно шиплю сквозь зубы, — Не помню! Двадцать, тридцать…

— Он упал?

— Да.

— Покажите положение тела, куда смотрела голова, куда — ноги?

— Сюда — голова, сюда — ноги, — я черчу воображаемые рельсы, рука сотрудника болтается в воздухе вслед за моей.

Вроде бы так. Фотки были крупным планом и на земле, в прошлый раз об этом меня не спрашивали.