— В следующий раз не филоньте! А если меня на каждом будут нормально кормить… — я растекаюсь в улыбке.

— Возьмете на себя что-нибудь ещё? — смотрит на меня пристально.

— Помнится, вы говорили, что уверены, что я убил первого и последнего, — произношу с интересом.

— Я блефовала, — цокает Есеня, а потом тянется к куртке и достает из кармана маленькую бутылку виски.

Срывает пробку, делает три больших глотка и даже не морщится.

— Хочешь? — она кивает на флакон, — А… ты же не пьешь…

Блядь. Честно, говоря, сегодня бы выпил. Но она уже усосала маленький пузырёк.

Есеня открывает блокнот, в котором расписаны два листа нервным, кривым почерком.

— Ну давай, Серёжа, включай фантазию, сейчас будем восстанавливать хронологию поминутно… — язвительно говорит она.

Есеня

Лёгкая дрожь ветра за окном пробирается сквозь тонкие стены. Я лежу на жесткой кровати дешёвой гостиницы и смотрю в потолок. Белая краска давно облезла, посередине — крупная трещина, похожая на профиль лошади, от неё отходят в разные стороны более тонкие ветки. От выпитого коньяка трещина расплывается, мелкие полосы сначала стягиваются ближе, потом складываются в тюремную решетку. В сознание тут же всплывают удивленные, круглые как монеты, зеленые глаза и резкий вскрик: «Ты ебанутая? А если у меня туберкулёз?».

Девяносто девять процентов осужденных на пожизненное заключение при возможности оближут тебе лицо. Они ненавидят нас за возможность жить нормальной жизнью, они ни в чем не раскаиваются и ни о чем не жалеют. Разве, что о том, что их поймали.

По похожей схеме я колола Архипова. Втиралась в доверие, стирала грань следователь-преступник, немного флиртовала, немного скрашивала его существование подачками, не осуждала, пыталась понять и простить. И получила ещё два ранее неизвестных места захоронения.

Этот жук хитрый. Но я и не старалась. Я не из брезгливых, но с одной трубочки с Архиповым не пила. Всё таки, Архипову было шестьдесят, а зубов всего двадцать и ярко-коричневых. И глаза у него были просто жуткие, чего не скажешь про Корнева.

Что с ним не так? Кого он выгораживает? Я отправила запросы в паспортный стол, буду восстанавливать его родословную принудительно. На период первых двух преступлений он пользовался другим номером, каким — не говорит, а сим-карта на его имя зарегистрирована не была.

Врет просто сказочно, с улыбкой, не моргая глазом, уверенно стелет какую-то чушь, но надо отдать ему должное — с фантазией не заигрывает, все умещается в рамках показаний, который он давал Черненко.

Тридцать ударов ножом — это глубоко личный мотив и крайняя степень ненависти. Ну или сексуальное расстройство и имитация фрикций лезвием. Сегодня я рассматривала Корнева очень пристально. Не могу себе представить, что бы он делал это. Я не вижу в нём преступника — и это не профессионально. Но он в любом случае преступник, даже если он не совершал убийств, он выгораживает того, кто их совершал.

Новое утро встречает меня просто безумной погодой. Начальник колонии отправил за мной служебную машину, но остаться сухой не вышло. Сначала я заходила за заказом в кафе, потом маршировала по тюремному плацу. Продрогла. Не уверена, что захочу снимать куртку, чтобы продемонстрировать Корневу обещанное декольте. У меня нет груди и нет одежды с глубоким вырезом, но я надрезала свою черную футболку от горловины вниз, чтобы подчеркнуть абсурдность этой ситуации.

— Доброе утро, Корнев, — говорю войдя в прохладное помещение ПКТ.

Опускаю на стол пакет и блокнот. После звонка из Москвы, мне разрешили проносить еду, но это должно быть что-то, что возможно досмотреть на наличие опасных предметов, поэтому в моем крафтовом пакете лежит двойная порция оливье, в котором долго ковырялся постовой куском спицы. А вот пластиковую ложку отбраковали, зато проигнорировали мой алкоголь.

— Доброе утро, Есеня, — Корнев изо всех сил старается смотреть мне в глаза, а не на возвышающийся над столом сверток, — Дождь?

— Да.

— Может, ну его, и поедете домой? — улыбается Корнев.

— Мы с вами ещё не закончили.

— Сегодня будем говорить о моём втором убийстве? — он приподнимает брови.

— Нет, — я поджимаю губы, — Хотелось узнать, что вы почувствовали, когда убивали первого?

Я достаю из пакета контейнер с салатом и двигаю его к решетке, заботливо открывая прозрачную крышку.

— Когда буквально шинковали ещё живого человека… — растягиваю с наслаждением.

Смотрю.

Смотрю внимательно. Кадык дергается, Корнев сглатывает, а я киваю головой на салат.

— Сколько он был в сознании?

— Не помню.

— Вы испачкались его кровью?

— Да, — отвечает негромко.

— Только кровью? У него выпал кишечник… Да вы ешьте, Сергей, — улыбаюсь я.

Вижу, что аппетит у Корнева испорчен. Только это ничего мне не дало. Мне нужно, чтобы он признался в том, что Агапова убил кто-то другой.

— Только кровью, — сдержано отвечает Сергей и старается сохранить невозмутимый вид.

Опускаюсь на стул, салат все ещё стоит нетронутым.

— Так что вы почувствовали?

— Я чувствовал вспышку ярости, Есеня, — собрано произносит Корнев, без малейшего намека на улыбку, — Которую не мог контролировать. А потом — животный страх и панику. Если вас интересует, получил ли я от этого удовольствие — нет.

— А зачем вы нарисовали на его лбу крест? — гляжу с интересом, очень интересно узнать, что он придумает.

— Это вышло случайно. Я испачкал перчатки, хотел стряхнуть кровь, получилось два мазка.

Нормально. Вполне себе.

Между мной и решеткой напряженная пауза. Ветер свистит в стены камеры, завывания слышны даже изнутри. Скользкий сквозняк пробирается через трещину от трубы, уходящей в стену, и вентиляционной решеткой под потолком на противоположной стене.

— Вы не любите Оливье? — говорю с усмешкой.

— Вы не дали мне ложку.

— Хм! Да вы эстет! — хмыкаю я.

Хлопаю себя по карманам. Ничего подходящего. Только картхолдер и ключи. Достаю бумажник. Банковскую карту я ему не дам, а вот дисконтную карту в Перекресток — можно.

— Сгодится? — я протягиваю ему кусок зеленого пластика.

— Сгодится, — Корнев вытаскивает правую руку из решетки.

Случайно касаюсь его пальцами — руки холодные и шершавые. Мои тоже не горят теплом, но после его — хочется отогреться. Почему-то опять внимательно его рассматриваю. Сергей аккуратно протискивает контейнер через стальные прутья, зачерпывает салат карточкой, подносит её к губам, но внезапно замирает. Брови хмурятся.

— А вы можете так не смотреть?

— Боже… — цокаю я и разворачиваюсь в пол оборота, — Какие нежные нынче серийники…

Дальше сидим молча. Корнев жует, я пытаюсь пристроиться, чтобы увернуться от сквозняка, плечи едва заметно подрагивают под влажной курткой. Поток воздуха, зазываемый узкой щелью двери, идёт по странной траектории, прямо на меня.

— Спасибо, — коротко говорит Корнев и убирает контейнер в сторону, — На чем мы остановились?

Открываю блокнот, чтобы освежить в памяти вопросы, которые хотела ему задать, подпираю рукой подрагивающий подбородок. Знобит. Изо всех сил напрягаюсь, чтобы унять тремор.

— На резиновых ковриках машины не нашли ваших следов. Водительская сторона была грязная, пассажирская — нет…

— Я отряхнул ноги, перед тем, как поставить их на коврик, — тут же находится Корнев.

— Я и не сомневалась, — бубню под нос.

Следующий вопрос. Следующий вопрос. Пожалуй, я бы спросила, какого хера так дует, но уверена, у Корнева и на это найдется отговорка. Поднимаю глаза, он внимательно меня рассматривает. Снова возвращаюсь к исписанным листам.

— Как вы добирались в Москву?

— Поймал попутку. Номер и модель не запомнил. В рюкзаке была сменная одежда, я переоделся в соседних гаражах, грязные вещи забрал с собой и выбросил, когда водитель остановился на трассе. Место указать не смогу, была ночь.