Город встречает меня привычной провинциальной серостью, холодным ветром и редким, косым дождем. У меня нет времени заселяться в гостиницу, меня уже ждут в колонии, хочу успеть поговорить с руководством. На мне всё то же боевое снаряжение — обтягивающие чёрные джинсы, берцы, которые давно обкатаны на грязи и крови, и куртка, пахнущая кожей и сигаретами.

«Белый лебедь» возвышается тревожной статуей: высокий забор, баррикада шлагбаума, строгие лица на вышках, проволока, обмотанная двумя слоями ржавчины, лающие на фоне собаки, белые кирпичные стены, серые крыши. Есть ощущение, что время здесь останавливается, и даже ветер, доносящий до меня колючие, редкие капли, пришит к этому месту, будто встроен в эту локацию. Славное место для всякой швали.

Берцы гулко цокают по бетону, звук отдаётся в пустоте двора. Удостоверение и пропуск не выпускаются из рук, приходится показывать его на каждом этапе контроля. С громким лязгом за мной захлопывается стальная дверь. Сдаю оружие, оставляю в «пропускной» свой рюкзак. Я прослушала как зовут моего сопровождающего — сурового высокого мужика с глубоким заломом между бровей, одетого во ФСИНовскую форму, который молча ведёт меня по узкому коридору к администрации.

Там меня встречает ещё один мужик и тучная женщина. Взволнованы, перепуганы, боятся Московской проверки, пытаются улыбаться и предлагают мне чай. На низком столике накрыт приветственный фуршет — бутерброды, печенье, конфеты, не открытая банка икры, у ножки стула стоит бутылка дорогого виски, при виде которой у меня выделяется слюна. Я не слушаю, что они говорят — не люблю лебезящие интонации, но киваю, я слишком долго тряслась в дороге, тело затекло от скованных движений. Ужин отложим на потом, мне не терпится встретиться с Корневым. Перед тем как отправиться на допрос, навожу у администрации справки о задержанном.

Любопытно. Не иначе как — ангел. Не проявляет агрессии, к суициду и побегу не склонен, работает при колонии, «посещает» библиотеку, заработанными деньгами гасит моральный ущерб перед потерпевшей стороной. А сидит в одиночке… Куда обычно пристраивают самые проблемные варианты, которые представляют опасность даже себе подобным.

Меня провожают в ПКТ — помещение камерного типа, в котором убийцы, возомнившие себя звездами, иногда дают интервью журналистам. Здесь немного уютнее, чем в обычной камере, но в воздухе привычно пахнет сыростью. Не удивлена, что местные обитатели постоянно мрут от туберкулеза. Их «пожизненное» довольно короткое, средняя продолжительность отсидки пять-семь лет, за редким исключением.

В небольшом помещении стоит стол, стул, напротив — узкая камера, похожая на будку с одиноким стальным табуретом, привинченным к полу.

Сразу располагаюсь удобно, откидываюсь и немного сползаю вниз на сиденье, достаю блокнот, в который записала все вопросы, которые не стыкуются между собой, чтобы попытаться его поймать. Сверху кладу ручку с сиреневым набалдашником. Точно такую же, как в деле Семёнова, хочу посмотреть на реакцию Корнева.

Его не ведут довольно долго, успеваю продрогнуть, влажная одежда леденит кожу дыханием еле уловимого сквозняка.

Наконец, щелкает затвор. Я глубоко вздыхаю, закатываю глаза и строю ироничную гримасу. В камеру входят люди, конвойных пропускаю как визуальный шум, внимательно смотрю, как к клетке подводят Корнева. Рассматриваю его снизу вверх, а он на меня не смотрит. Под стандартной робой слишком ярко бросается в глаза крепкое тело — широкие плечи, большая спина, рельефные руки. Ни намека на тюремную сутулость и дряблость мышц. Лицо удивительно свежее, даже в тусклом , мертвенном свете одинокой лампочки. Четкая линия подбородка, прямой нос, внимательные, цепкие глаза, наблюдающие, как его наручник пристегивают к решетке. В свои тридцать два он кажется мужчиной в самом расцвете сил. И самое поразительное — ни единой черты, по которой его можно было бы «списать» в зеки. Он выглядит слишком ухоженным, слишком собранным, слишком привлекательным. Такой человек скорее подходит под образ профессионального спортсмена или фитнес-тренера, чем под определение заключённого. Копошение и суета около клетки отвлекли меня от самого важного. Брови хмурятся, глаза сползают в подозрительный прищур. Какого. Хера. Он. Не брит. Налысо.

За спиной щелкает затвор, я напряженно гляжу на Корнева, а он только сейчас поднимает на меня взгляд. Глаза зеленые, непривычно ясные. Несколько секунд он смотрит на меня молча, а потом слегка улыбается и произносит бархатным басом:

— Здравствуйте, Есеня Петровна, чем обязан?

Есеня

Примерно с минуту я молча, сосредоточено его рассматриваю. Меня очень смущает, как он выглядит. Как живой. Верю, что когда убийца забирает у кого-то жизнь, особенно если дело касается нескольких человек, смерть ставит на нём свою печать. А здесь совершенно нормальное, сильное, волевое мужское лицо, и взгляд, хоть и слегка ехидный, но тёплый.

— Мы вновь открыли ваше дело, Сергей Владимирович, — говорю сосредоточенно, не сводя глаз с его недвигающихся зрачков.

— Вот как… — произносит совершенно не удивлённо, — В связи с чем?

— Устраняем следственные недоработки, — отвечаю холодно.

— Считаете, что майор Черненко не доработал? — уголки его губ ползут вверх.

— Возможно…

Разрываю наш зрительный контакт, щелкаю челюстью и лезу в куртку за сигаретами. Зажигалка вспыхивает коротким, ярким огоньком, я с упоением затягиваюсь, отправляю под потолок густое облако дыма и вновь смотрю на Корнева.

— Хотите? — говорю немного хрипло, на выдохе.

— Не курю, — не моргает Корнев.

— Занимаетесь спортом?

— Естественно. А вы — нет?

— Предпочитаю другие обязательные мероприятия, — я стряхиваю пепел на раскрытый блокнот. На клетчатом листе появляется маленькое тлеющее пятно.

— Сколько вам лет, Есеня Петровна?

— Двадцать семь, — говорю невозмутимо, — А вам?

— Вы не читали моё дело? — улыбается Корнев.

— У меня плохая память на ненужную информацию, — я делаю ещё одну затяжку.

— Вы замужем?

— Нет, а вы?

— Пока — нет, — ехидно хмыкает Корнев.

— А вы оптимист… Думаю, мы достаточно близко познакомили …

— Вам не идёт ваше отчество, — он не даёт мне договорить, отчего я недовольно скалюсь, — Я могу называть вас просто Есеня?

— А я могу называть вас Серёжа?

— Сергей, — поправляет Корнев и едва заметно морщит нос.

— Договорились, — я тушу сигарету об подошву берца, вырываю лист, складываю его в стаканчик и отправляю в него окурок, — Расскажите о себе, Сергей.

— У нас интервью? — Корнев приподнимает брови и расплывается в насмешливой гримасе.

— Вы против? — говорю спокойно.

— Предпочитаю другие обязательные мероприятия.

— Я не нашла данных о вашей семье, — продолжаю невозмутимо, — Ваши родители живы?

— Наши родители всегда живы, ведь мы их продолжение…

— Вы поддерживаете связь с братом? — говорю навскидку, мне кажется он у него есть.

— Какую? Духовную? — насмехается Корнев, — И уточните, пожалуйста, какого брата вы имеете ввиду.

— Почему у вас длинные волосы, Сергей? — я не свожу с него сконцентрированного взгляда.

— Разве это длинные? — цокает он, — Я так совсем не думаю.

— Вы не обриты налысо.

— Сколько лет вы работаете в органах, Есеня?

— Достаточно.

— Назовите нормативный акт, обязующий меня меня ходить лысым?

— Вы считаете, что мне нечем заняться, кроме как запоминать нормативные акты соседней структуры?

— Почему вам поручили моё дело? — Корнев пристально меня разглядывает.

— Вы сексист? — я опираюсь локтями об стол и наклоняюсь ближе.

— Да вроде нет, — Корнев тоже слегка наклоняется к решетке, — Помнится, в начале нашего интервью был оптимист. Какие недоработки вы нашли в моём деле?

Игнорирую этот вопрос. Тянусь за новой сигаретой. Ему не нужно знать, что именно нам известно.