Глажу её плечи, прохожусь пальцами по выпирающим позвонкам, а она зажимается.

— Что-то случилось? — спрашиваю тихо.

Молчит, спина прямая, напряженная, пальцы вцепились в ручку. Мне это совсем не нравится.

— Есе-ня, — зову нараспев.

Она медленно разворачивается, смотрит на меня снизу вверх и отодвигается назад, плотно прижимаясь спиной к столу.

— Ты говорил, что был пятый… — говорит настороженно, — Ты соврал?

Какая подстава. Кто тянул меня за язык? Отвожу глаза, кусаю щеку и не знаю, что говорить. Надо как-нибудь отвлечь гражданина следователя.

Опускаю руки чуть ниже её плеч и тяну её вверх. Есеня сопротивляется и вставать не хочет. Я разжимаю хватку и отпускаю её.

— Был или не было? — произносит настойчиво.

— Был, — бросаю в сторону, — Но об этом я тоже не буду говорить.

Она наклоняет голову, упирается локтями в ноги и роняет лицо в раскрытые ладони, прячась от меня.

— Я должна тебя допросить, на этот раз нормально, — бубнит приглушенно.

— Я не буду давать показания, — отвечаю нервно.

— Мне прислали документы по ещё одному эпизоду. Я проведу официальный допрос. Запрошу для тебя правозащитника.

— Что? — я морщусь, — Какой эпизод?

Есеня поднимает голову, сверлит меня брезгливым, тяжелым взглядом из-под бровей.

— Елена Босова. Две тысячи тринадцатый год, город Волжский.

— Ты что, совсем ебанутая? — отвечаю резко, и сам дергаюсь от нее назад, — То есть, по-твоему, я — убийца и насильник? Охренеть! Спасибо!

— Я не говорила тебе, что её изнасиловали, — Есеня тут же цепляется за мои слова. Глаза совершенно разочарованные. Странно, но четыре, как она выразилась, «жмурика» её не смущали.

— Ты сейчас серьезно? — я отхожу к стене, гляжу на неё пристально.

— Я видела материалы дела. У меня есть к тебе ряд вопросов. Но мы будем соблюдать официальный протокол.

— Да иди ты! — цокаю гневно и возвращаюсь назад в клетку, закрывая за собой дверь, — Я буду разговаривать с вами, только в присутствии своего адвоката, Есеня Петровна!

— Великолепно! — шипит она, — Ты хлопнул пять человек и огрызаешься, когда тебя ещё в чем-то подозревают?

— В чем-то? — вырывается громко, — В насилии и убийстве несовершеннолетней девочки!

— О ее возрасте я тебе тоже ничего не говорила…

— И что? Об этом говорил весь город! Мы жили в одном квартале! В трех домах! Я знал её! Тогда трясли всех её знакомых. Но знаешь почему в деле нет моих показаний? Я только пришел с армии, перепил на встрече, думал — отравился, оказалось — аппендицит. Когда это случилось, я лежал в больнице. Запросите мою медицинскую карту, товарищ следователь, и заодно заключение какого-нибудь эксперта, который установит, возможно ли сбежать из больницы с перитонитом, чтобы кого-нибудь изнасиловать и убить. И возникнет ли вообще такое желание.

— А крест на лбу? — тихо произносит Есеня.

И я тут же успокаиваюсь.

Об этом тоже ходили байки. Я помню, что смерть маленькой и смешной Ленки Босовой произвела на меня большое впечатление, я представлял как это выглядело. И этот крест. Было жутко. Однажды, когда мне захотелось оставить свою метку, это само всплыло в сознании.

— Это совпадение, — отвечаю сдержано, — Я взял фишку, которую запомнил.

— Что ты делал, когда вышел из больницы? — спрашивает Есеня.

— В Москву поехал. Там училась моя девушка. Ирина Степанова, мы встречались со школы.

— Если медицинской карты не существует, тебе нужен хороший адвокат.

— Дадут ещё одно пожизненное? — говорю с издевкой, — Надеюсь, существует, я её не забирал. Из того, что при себе — могу показать только шрам от операции.

— Я подам запрос, — холодно говорит Есеня.

— Мне не нравится, как ты на меня смотришь! Ты мне не веришь, да?

— Верю, — произносит едва слышно, — Но если бы ты был со мной откровенен, я бы делала этот запрос только для галочки.

— Ну извини… — бормочу я, опускаю глаза и разглядываю бетонный пол камеры.

— Я пойду, — Есеня поднимается из-за стола, собирает свои вещи и надевает кожаную куртку. Подходит к решетке, упирается лбом в толстые, холодные прутья.

— Иди, — бурчу мрачно.

Не уходит, стоит, нависает надо мной тяжелым грузом и о чем-то думает. Знать бы о чем. Я не стараюсь казаться для неё хорошим, правильным и очень благородным. Я не хочу её обманывать, но по-другому никак не выйдет. Вот не было у меня печали, нет, взялась от куда-то на мою голову. Что мне теперь делать? С ней. И вообще.

— Не поцелуешь меня?

— Ты что, какая-то фетишитка, целовать сексуального маньяка? — я поднимаю на неё рассерженный взгляд.

— У нас презумпция невиновности, Корнев, — вздыхает Есеня, — Ты невиновен, пока не доказано обратное. Так что пока, слово «сексуальный» и слово «маньяк» живут отдельно, но неплохо в тебе уживаются.

— Зачем тебе всё это нужно? — спрашиваю, внимательно в неё вглядываясь.

— А тебе? — шепчет Есеня.

— Ты мне понравилась. Ты красивая, умная и немного долбанутая. Мой типаж.

— У нас похожий вкус, — хмыкает с хитрой улыбкой.

Мне всё равно обидно, хотя в моей ситуации вообще глупо на что-либо обижаться. Мне просто казалось, что она меня чувствует что-ли… И где-то в глубине души понимает. Это странно и необъяснимо. Ей не жаль убитых. По крайней мере, моих. Зато Есеня с пеной у рта защищала свои другие дела. Что это, если не прекрасная интуиция?

Я дергаю головой в сторону стены, приглашая её внутрь, Есеня осторожно пробирается через дверь, останавливается рядом, опускает ладони на мои плечи. Я обхватываю её руками, прижимаюсь к её груди.

— Я не делал этого, я не хочу чтобы ты обо мне так думала, — говорю глухо, — И не смотря на то, что я не буду посвящать тебя в обстоятельства, каждый из тех людей заслуживал смерти. А Лена Босова не заслуживала.

— Я знаю, — коротко произносит Есеня и нежно проводит рукой по моим коротким, темным волосам.

Есеня

Стены давят, пахнет сыростью и ржавым металлом, но я уже не замечаю этого.

Привыкла. Мир сузился до прикосновений и взглядов.

Холод бетона смешивается с жаром кожи, поцелуи горячие, жадные, даже немного дикие. Я крепко впечатана в стену, руки Корнева сжимают мои бёдра, прижимают к себе, не оставляя ни миллиметра пространства. Губы двигаются стремительно и властно. Сегодня у нас не схватка, это захват. Он не даёт передышки: одна рука скользит выше, другая сдавливает сильнее.

Я не знаю, что обо мне подумала администрация и конвой, но сегодня я пришла в платье. Я купила его специально. На вид очень невзрачное — черная футболка до щиколоток свободного кроя — мрак из-под такой же черной кожаной куртки. Но здесь работают наблюдательные люди, уверена, им было понятно, что такая одежда дает возможность ее не снимать. А товарищ заключенный уже прощупал, что под платьем нет белья.

— Ты сегодня особенно пламенная, — шепчет Корнев в мои губы, — Нашла мою медицинскую карту?

— Да, — шепчу в ответ, запрокидывая шею.

Болдин очень расстроился. Висяк остается висяком, к этому делу Корнева не пришить, его оперировали прямо в день исчезновения Елены Босовой.

— Стыдно? — еле слышно рычит Сергей.

— Нет…

— Зараза…

Он отпускает мои губы.

Резкое и грубое движение, рывок — и я оказываюсь лицом к стене, как при задержании. Обездвижена и беззащитна. По телу прокатывается волна острого возбуждения. Его ладони крепко меня фиксируют, язык мягко скользит по моей шее. Прогибаю спину, прижимаюсь к нему задницей. Платье задрано, холод стены впивается в пальцы, но внутри меня — огонь. Каждое его движение только усиливает это ощущение. Он не оставляет мне выбора, и я даже не ищу его — в этот момент всё, чего я хочу, это чтобы он продолжал, ещё быстрее, ещё ближе. Никогда не испытывала такой сумасшедший коктейль эмоций: неконтролируемое желание, страх быть пойманной, и эта грязная, безумная порочность, которая заставляет меня желать его ещё сильнее. Руки — жесткие, губы — мягкие. Ледяное молчание комнаты и короткий жар его дыхания, касающегося моего плеча. Этот контраст сводит с ума. Стоит двери распахнуться: моя карьера пойдет под откос, но сейчас желание сильнее страха. Я хочу его так, как никогда и никого прежде.