Это уже просто не выносимо! Не могу больше терпеть! Резко хватаю её за шиворот и тяну на себя, лицо бьется в решетки, губы — в губы. Сердце громко бахает на пол, ладони Есени пытаются схватиться за сталь, но хватаются за меня. Поцелуй острый, как удар, в груди и движениях языка слишком много огня. Её руки крепко впиваются в мои плечи, а потом одна из ладоней ползет к шее, и впивается уже в неё. Нет, это не поцелуй, это драка. Стол между нами мешает сблизиться, чувствую как Есеня крепко в меня упирается, переносит свой вес и поднимается вверх, забираясь на столешницу. Я подтягиваю её ближе, крепко сжимая одной рукой. Губы обжигают, дыхание мечется, решетка почти вибрирует, касания такие же голодные, как я с утра.

— Ты убил их? — спешно шепчет Есеня, отстраняясь буквально на миллиметр.

— Да, — шепчу с замираем сердца.

— Они это заслужили? — спрашивает еле слышно.

— Да… — в груди сжимается тяжелый комок, особенно когда из неё вырывается какой-то восторженный тихий стон и её губы влажно касаются меня вновь. Она сведет меня с ума…

Очень сложно затормозить, но мне приходится это делать, я подаюсь назад и отворачиваю голову, но от решетки не отхожу, крепко стискивая рукой её талию, пока её губы все ещё касаются моей щеки, ближе к уху.

— Но я ничего тебе не расскажу и никого не сдам… — говорю мрачно.

— Об этом поговорим завтра, — тихо произносит Есеня, скользит рукой по моему плечу вверх. Указательным пальцем она довольно крепко подталкивает меня в скулу, заставляя вернуть губы на место, и от этого моё сознание совсем мутнеет.

Есеня

— Нет, Есеня Петровна. Конечно же — нет! — начальник тюрьмы, Борис Аркадьевич смотрит на меня совершенно обескуражено.

Хотя это неправильное слово. Борис Аркадьевич, скорее, в полном ахуе.

— Это в интересах следствия, — уверенно произношу я.

— Об этом не может идти и речи, — говорит напряженно, но будто виновато, — Корнев — особо опасный преступник. То, о чем вы просите — не вписывается ни в один устав! Это просто невозможно!

— Да перестаньте! — цокаю я, — Кто об этом узнает? Вы же видели мои разрешения и прекрасно понимаете, для чего я это делаю. Он важный свидетель, от его показаний очень много зависит. Я не девочка с улицы, в конце концов, я тоже сотрудник!

— Есеня Петровна, я не могу этого допустить, при всем уважении. Мы и так закрываем глаза на то, что вы осуществляете допрос наедине и без видеофиксации. Москва давит. Но если с вами что-то случится, на месте Корнева окажусь уже я!

— Ничего со мной не случится! Давайте я подпишу бумаги, что сама иду на этот шаг, если переживаете — согласуем на вышестоящем уровне. Мы крайне заинтересованы в этом деле и надеемся на ваше содействие в поисках преступника. Корнев сложный, действовать по протоколу не получится. Вы же понимаете, что ему нечего терять? Он не хочет давать показания! Мне нужно купить его, уговорить, подмазаться, показать свои полномочия, в конце концов, чтобы Корнев почувствовал, что я могу организовать ему более комфортные условия.

— В том то и дело, что терять Корневу нечего, — тяжело вздыхает начальник, — Мы не хотели это афишировать. Боялись скандала и проверок….

Он осекается и внимательно вглядывается в моё лицо, будто пытается понять, сдам я его или нет.

— Ну… — нетерпеливо мотаю головой.

— С Корневым был инцидент. Во время работы. Ну не доглядели! — разводит руками, — Всем выговор влепил и лишил премии! Обычно у нас такого не бывает…

— Да что? — вскрикиваю недовольно.

— Стычка с одним из заключенных. Корнев несколько раз успел его ударить, довольно крепко, — Борис Аркадьевич берет затяжную паузу, — На следующий день тот умер. Шумиху мы не поднимали, осужденный и так был не жилец, там и диабет, и цирроз… Но Корнев отныне под особым контролем.

Господи, и все? Я иронично хмыкаю и закатываю глаза. Моё выражение лица тут же считывает гражданин начальник и немного успокаивается.

— Я же все равно у вас его заберу через пять дней. Он что, идиот, что-то сделать накануне отъезда? Вы же знаете, как пыжики любят кататься! Переоденется, помоется, пойдет гулять, будет жить в более комфортной камере и тянуть время, чтобы не возвращаться назад, — настаиваю я.

— Вот как окажитесь в Москве — делайте, что хотите, но в этих стенах я такого не допущу!

— Ну Борис, — я встаю рядом, толкаю его плечом, — Борис Аркадьевич, ну надо, дорогой, понимаешь! Свои же люди, ну! Думаешь, мне оно надо? Генерал сказал — договорись с ним и наладь доверительные отношения — я договариваюсь. У нас очень мутное дело, пока тянем время и жуем сопли, но если вскроется — головы полетят. Видишь, ты мне признался, что у вас человек погиб из-за Корнева, а я и не лезу никуда. Вот спросят когда-нибудь, скажу — быть такого не может, лично убедилась, что работают строго по уставу, и муха не пролетит! Ничего мне Корнев не сделает. У вас же лучшие бойцы за дверью и собака. Стоит крикнуть — войдут.

— Бумагу хотя бы принесите, официальную, — он почти сдается.

Я вздыхаю. Очень сомневаюсь, что Болдин мне такую даст. Попробовать можно, но …

— Это долго… Вы же знаете эту бюрократию… — я заглядываю ему в глаза, — Если Корнев свернет мне шею, я вам лично разрешаю вынести меня за территорию и сказать, что я от вас уже ушла. Даты на камерах подкрутить — и готово! Ну вы же понимаете… Они поверят, все знают, что я бухаю.

Я смеюсь. Но шутка начальника не смешит. Он сосредоточен и задумчив. Толкаю его плечом ещё раз.

— У него нет ни одного эпизода по женщинам и детям.

— Хочешь чтобы были? — цокает начальник, — Он сидит почти четыре года.

— Иногда, поставленная цель важнее рисков. Это мой шестой допрос, если бы я чувствовала угрозу, на этот риск я бы не пошла. И напоминаю, что у нас спец. отдел, если бы мы всегда действовали в рамках закона — он бы не был специальным.

— Пиши, — он мотает головой в сторону письменного стола.

— Что писать? — я победно улыбаюсь.

— Какую-то филькину грамоту, которой можно подтереть одно место! — он закатывает глаза.

Иду в сопровождении ФСИНовца. В руках папка и совершенно холодный плов. Коридоры и повороты уже знакомы, я бы могла справиться сама, но это недопустимо. У камеры ПКТ толпится конвой, собака чует меня и тут же срывается с места. Сопровождающий теснит меня назад, просит подождать, затем подходит к своим коллегам. Что-то бормочет, они удивленно морщатся, переглядываются, один из них оборачивается на меня и кривит рот. В коридоре тихо шуршит похабный шепот, но я держусь уверенно. Один из них поворачивается к двери, металл лязгает и он скрывается в маленьком помещении. Конвой на чеку, собака в стойке. Выглядит жутко. Он довольно быстро возвращается, замок щелкает вновь. Мда. Я бы дошла до двери примерно за четыре секунды, но мне приходится ждать, когда ключ снова провернется в замке, под ехидные, косые взгляды в спину.

Чувствую, как по телу бегут мурашки, а в груди сжимается паника. Слышу металический, тяжелый скрип и делаю шаг внутрь, натянув на лицо спокойствие.

— Доброе утро, — бросаю на бегу и привычно хлопаю на стол контейнер и папку, скидываю куртку на спинку стула.

— Доброе… — медленно растягивает Корнев.

Поднимаю на него глаза и прикусываю щеки, чтобы не улыбнуться. В полном ахуе сегодня не только Борис Аркадьевич. Гражданин серийный маньяк сидит в своей клетке, в пол оборота, руки опущены на колени. Без наручников выглядит непривычно. Но симпатично.

— А это что за прикол? — морщится Корнев, вытягивает ногу и пихает в сторону решетчатую дверь камеры. Она медленно распахивается. Я жму плечами.

Когда он поднимается во весь рост и выходит из клетки, сердце замирает окончательно. Я не знаю как себя вести. Внутри слишком много всего. От сдержанного расчета до беспредельной женской тупости, которая раньше была мне несвойственна.