Болдин в бешенстве, боится, что со дня на день ему прилетит по шапке за то, что взяли не того. Очень сомневаюсь. У нас специальный отдел и почти неограниченные полномочия, сильно отличающие следователя по особо важным делам от рядового сотрудника. С Болдиным у нас особая связь, он многое мне прощает, я росла на его глазах, мой дед был его руководителем, пока с почестями не ушел на покой. Александр Иванович занял его место.

Кидаю папку на стол Костылёва, гашу лампу и выхожу из кабинета. Коридоры пусты, только из кабинета Сорокина выбивается тонкая полоска света под дверью. Прыгаю в старую Ауди и первым делом лезу в бардачок, на пол валятся пустые стеклянные флаконы. Дерьмо! Мне казалось, должен был остаться хотя бы один. С психом завожу двигатель. По пути нет ни одного круглосуточного магазина, но дома должна быть водка.

Губы прикладываются к холодному стеклу, делаю пару больших глотков, закидываю в рот шоколадную конфету и плетусь в душ. Горячая вода прокатывается по телу, смывая с меня остатки грязи и чужих запахов. Закрываю глаза и активно тру ладони, будто пытаюсь стереть с себя чужие преступления, в голове несутся картинки: косичка, тонкое серебряное кольцо на сером пальце, трава, маленький кроссовок, крест на лбу, начерченный кровью. Кутаюсь в полотенце, делаю ещё пару глотков огненной жидкости и валюсь в кровать. У меня есть два с половиной часа до будильника. Хорошо, что я давно перестала пьянеть.

Но удается поспать не больше часа. Посыпаюсь от настойчивого звонка моего телефона, он будто звучит из глубины моей головы. Морщусь, прочищаю горло и смотрю в экран. Черненко. Ну твою мать! Что тебе не спится, через пару часов увидимся!

— Да, — гаркаю хрипло.

— Есеня, — тревожно говорит Черненко.

— Ну?

— Семёнов повесился…

Я мгновенно просыпаюсь, подрываюсь на кровати, совершенно забыв про усталость и улыбаюсь, как счастливая идиотка.

— Да ладно? — произношу восторженно.

— Угу, — расстроено мычит Черненко, — В записке во всем признался.

— Отлично! Давайте это отметим!

— Есень, — со вздохом произносит Рома, — Он себе крестик на лбу нарисовал…

Сердце пробивает тяжелый, глухой удар.

Губы распахиваются.

— Я ещё не ложился. В лаборатории. На колпачке шариковой ручки, которой он признания писал — отпечатки.

— Корнева? — спрашиваю хрипло.

— Да…

Есеня

Мама звонит в четвертый раз, но у меня нет времени объяснять, почему я пропускаю семейную встречу. Мое отсутствие не вызовет никаких вопросов, у нас вся семейка с приветом. Дед не хотел уходить со службы до победного, но его подвел возраст, мать вышла на пенсию по выслуге лет, старший братец выбрал самую легкую прокурорскую работу, а я предпочла пойти «в поля»: месить грязь, производить задержания, вести допросы и беседовать с убитыми горем родителями, вдовцами и другими потерпевшими. Иногда кажется, что меня уже ничего не сможет удивить. Помню как истерично рыдала, не сдерживая эмоций, на своем первом деле. Пропавший восьмилетний Паша Данилов и гастарбайтер Джалимшон Курбаев. Тварь. Хотелось забить насмерть голыми руками. А теперь — ничего. Засовываю чувства глубоко в глотку и делаю свою работу, чтобы эти звери не могли больше никому навредить.

Моя жизнь очень отличается от жизни моих ровесниц. Пока они мотаются в Дубай, ходят на свидания, выходят замуж, рожают детей, записываются на окрашивание и мезотерапию, варят борщи и выбирают сериалы на вечер, я пропадаю в своем темном, жестоком мире. Их мир — будто подсвечен розовой лампой, мой — занавешен черной траурной тканью. Конечно, люди знают о существовании неконтролируемого зла. Но знать и видеть его в лицо — разные вещи. У меня совершенно другие жизненные ценности, чихать я хотела на макияж, прически, каблуки, платья и салаты «Оливье». Последние сутки я не вылезаю из дела Корнева.

Чем глубже в него лезу, тем больше понимаю, что с делом что-то не так. Голова плывет от гигантского объема информации. Крестик на лбу Семёнова намекает, что наш чистильщик — мститель, валит биологический мусор, который наделал много бед, но ушёл от ответственности. Весь отдел стоит на ушах, мужики перелопачивают архивы, но пока мы не можем связать жертв и другие нераскрытые преступления. «Потеряшек» — сотни, найденых тел, по которым никого не привлекли — единицы, но на первый взгляд они никак не бьются с «крестиками».

Кабинет Болдина пахнет кофе и табаком. Внутри свербит от желания крепко затянуться и выпить большой стакан растворимого. Обстановка мрачная. Мужики в полголоса переговариваются, Александр Иванович копается в папке, что я успела собрать. К официальной документации она не имеет никакого отношения, я вообще не люблю бумажную работу, в основном пишу от руки, собирая сухие факты и прикладываю сноски, если на это нужно смотреть вживую. До ума документы доводит Люба — младший лейтенант, но крайне исполнительная.

— И что? — Болдин поднимает на меня глаза, — Тут по существу — ничего! И так понятно, что был второй, а Корнев всё взял на себя. Мне нужно знать: кто это?

— Сослуживец, брат, друг по интересам, имеет отношение к структурам, — говорю устало, — Предположительно, последние несколько лет сидел за решеткой, был в командировке или болел, вернулся — продолжил.

— А ДНК на место преступление как попадает? — басит шеф.

— Имеет доступ к личным вещам. Возможно, жили вместе с Корневым. Я не могу сделать это так быстро. Нужно поднимать дело с нуля! — я обиженно кошусь на Черненко, который в свое время всё очень быстро и ладно состряпал, и теперь у нас отсутствует жирный фрагмент об окружении Корнева.

— Ты из меня идиота не делай, Есеня! — гаркает Болдин, — Потожировые хранит? Эпителий?

— Я не вижу других вариантов! — цокаю я, — В «Белом лебеде» на триста заключенных пятьсот шестьдесят охранников, пятьдесят служебных собак и десятки камер. Не выпускают же его оттуда, чтобы кого-нибудь грохнуть и вернуться!

— Что по списку свиданий? Кто был? — вздыхает Александр Иванович.

— Никого, — мрачно произносит Черненко, — Не было ни одного краткосрочного и ни одного длительного.

— Заебись! — рычит шеф.

— И ещё… — голос Черненко дрожит, — Ручку, которой Семёнов писал записку, купили его дочери к первому сентября, пару недель назад, она из набора…

— Че? — я удивленно поворачиваю на него голову, я слышу об этом впервые.

— Жена Семенова ляпнула сегодня вскользь, я ещё не проверял. Но это странно…

— Что скажете, Есеня Петровна? — ехидно произносит Болдин, — Перенесли отпечатки скотчем или тайно свозили ручку в Соликамск?

— Не знаю… — бормочу под нос и растираю лицо руками, голова сейчас взорвется.

— В общем, езжай туда, — сухо произносит Болдин, — Допроси Корнева и выбей из него второе действующее лицо и остальные подробности. Справишься — получишь майора.

— Александр Иванович, может всё-таки я поеду? — грустно тянет Черненко.

— Рома! Свои таланты ты уже показал, теперь носимся всем отделом с этими фокусниками! — злится Болдин, — Может при виде бабы с сиськами он заговорит охотнее!

— Ну спасибо… — ядовито цежу сквозь зубы.

— Да перестань ты! — генерал машет рукой, — Мне тебя учить как это делается? Или напомнить, как ты Архипова взяла?

— Ну взяла и взяла, — закатываю глаза и заправляю за ухо выпавшую светлую прядь.

Тридцать часов в поезде — мой личный рай. Я никогда в жизни так не высыпалась. Запах мазута, курицы, яиц и лапши быстрого приготовления смешались в одно общее месиво. Коньяк внутри меня приятно укачивал на рельсах. Меня не раздражали ни бегающие в проходе дети, ни мой коллега — подпитый мужик, который четыре раза слетал с верхней полки. Проводница собиралась снять его с поезда, пришлось показывать удостоверение и говорить, что мы на секретном задании под прикрытием, а пьем — чтобы никто не догадался. Люблю алкоголиков, только тихих. У них печальные глаза. По глазам вообще можно очень много всего сказать. Я видела сотню преступников, основная масса не выделяется качественной маскировкой, на их рожах отражается маргинальный образ жизни и склонность к садизму. Но есть искусные мрази — прекрасные семьянины, с добрыми круглыми лицами, светлой улыбкой и тихим, спокойным голосом. Но когда смотришь им в глаза — внутри мелькает что-то зверское, нечеловеческое. И мне не нужна явка с повинной и полиграф, достаточно просто взглянуть. Мой попутчик— алкаш из разряда страдальческих выпивох, которые годами не могут смириться с уходом жены. Прощался со мной как с родной дочерью.