Есеня: Ты не сказал мне, ты рад?

Корнев: Конечно же, рад. Я переживаю не меньше тебя. И не могу тебе ничем помочь…. Есеня, пожалуйста, будь умницей, забей на моё дело, сейчас у тебя есть дело намного важнее. Самое важное в твоей жизни… И в моей тоже. Не смотря на то, что я на тебя наорал, я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделала. Но давай, дальше я сам.

Мне становится ещё немного легче. Я запускаю руку под футболку, глажу теплую кожу.

Есеня: Я знаю, что ты мастер придумывать складный бред. Делай что хочешь — но у фасоли должен быть отец!

Корнев: Слушаюсь, гражданин Зая! 🫡

Есеня

Стою на крыльце больницы, смотрю как в вечернем небе, в свете фонаря, медленно спускаются вниз пушистые снежинки. Надо же, как быстро теперь темнеет. Не замечала. В руке сжимаю большой пакет, он лёгкий — внутри только одежда, посуда и зарядка для телефона. Под мышкой почти пустая сумка. Глубоко вдыхаю прохладный воздух, медленно растягивая его по легким. Наконец-то я на свободе!

Краем глаза вижу, как с дороги заворачивает темная Приора, сбавляет скорость, медленно останавливается у крыльца. Осторожно спускаюсь, дергаю за ручку пассажирской двери. Вместо того, чтобы поздороваться с Лёхой, выпученными глазами смотрю на большой букет цветов, лежащий на пустом сиденье.

— Это тебе твой парень передал, — говорит Лёха, с легкой ноткой язвы.

— Спасибо… — бурчу под нос.

Кидаю пакет на коврик, усаживаюсь на сиденье, устроив букет на коленях, вдыхаю запах ярких, разноцветных бутонов. Кстати, мне дарили цветы буквально пару раз в жизни, на работе. Дома не принято, а мужикам из отдела я сказала, что намного больше обрадуюсь бутылке вискаря. Приятный запах немного пьянит, я поворачиваю голову на молчаливого Лёху. Вижу, что он чувствует себя неловко. Блин, мужик, ты счастливчик, что со мной не связался, даже не представляешь, как тебе повезло!

— Ну как там дела? — спрашиваю негромко.

— Нормально вроде… — отвечает невозмутимо, но совершенно неинформативно.

— Это ты передал Сергею телефон?

— Не-а. Хромуля, — вздыхает Лёха, — Я же теперь неблагонадежный.

Я сосредоточенно смотрю, как он крутит руль, плотно сжимая кожаную оплетку. Ничего не спрашиваю, жду когда сам расскажет.

— Косяки вешают на меня … — говорит грустно.

— Почему на тебя? А Черненко? — морщусь я.

— А кто улики собирал? — ехидно цокает Лёха, — Официально Черненко дает команду — я делаю, что принес — то принес. Да, ладно, всё правильно. Чьи косяки-то, если не наши с Серегой? Его-то за что?

Отмахивается, вздыхает.

— И что будет?

— Ну ничего. Обойдемся малой кровью, уволят по статье и всё…

— Блин, Лёха, ну прости… — тяну грустно.

— Нормально. Я тоже, честно говоря уже задолбался. В частную практику пойду. И график лучше и зарплата. Уже кое-что предложили. Это все равно лучше, чем Серега в тюрьме. А так, хоть хороший для него шанс. Кстати, хочешь прикол?

Я тихонько киваю.

— Черненко под шумок от вас лыжи намылил. Последние недели дорабатывает… Знаешь, куда идёт? — Лёха берет многозначительную паузу, — В прокуратуру!

— Да ладно? — глаза ползут вверх.

Это какой-то сюр, я клянусь. Одного по статье, второго — в прокуратуру. Вот не зря Рома всю жизнь перед всеми лебезит и со всеми «васькается».

Обсуждать со мной ход дела Корнева — под строжайшим запретом. Все причастные молчат как партизаны, даже Пакетик. Хоть бери и звони Михайлову. Как и предполагалось, Лёха не балует меня новостями. Я знаю, что следствие будет идти долго и нудно. Но Сергею здесь будет намного лучше, чем в Белом Лебеде. И мы можем переписываться. Наглость Корнева вышла на какой-то запредельный уровень, вслед за смсками, я стала получать голосовые сообщения и даже кружочки в телеграмм. Похоже, без меня от стал каким-то криминальным авторитетом и больше не боится, что его сдадут сокамерники. Официально я все ещё веду его дело, на днях нужно ехать и писать рапорт об увольнении, надо успеть заскочить к нему в СИЗО, предварительно сняв с карты тринадцать тысяч. Потом не пустят даже за бабки.

Москва стоит в пробке. Мы тоже стоим. Больничный режим приучил засыпать меня в любое время дня и ночи. Я приваливаюсь головой к стеклу и прикрываю глаза. Мысленно прикидываю, какого числа мне в следующий раз нужно прийти в больницу и какие анализы нужно сдать накануне. Показатели немного улучшились, надо что-то делать с низкой свертываемостью крови, аритмией, инсулинорезистентностью и сужением сосудов головного мозга. Фасолинка, в отличии от меня, в порядке. Мама говорит, ребенок тянет из меня силы, которых и так нет. Она не произносит это вслух, но я чувствую, как она недовольна. Поэтому я и не хочу особо ничего им рассказывать и даже ехать в гости. Тем более, сегодня у меня новоселье — с корабля на бал.

В следующий раз открываю глаза, когда Лёха паркует тачку. Мы стоим около небольшого деревянного темно-серого дома, с белыми резными ставнями, высоким крыльцом и чудаковатыми белоснежными перилами. Сбоку светит одинокий фонарь. Вокруг — лысые, высокие березы. Вау.

Молча выбираюсь из машины, сжимая в руках цветы и осматриваюсь. Снег ярко искрится крапинками, не слышно ни шума машин, ни шума людей, будто я попала в сказку. Вслед за мной из машины выходит Лёха, захватив с собой мой пакет с вещами. Он поднимается на крыльцо, щелкает ключами, входит в дом, и в окнах тут же загорается мягкий свет. Я медленно поднимаюсь за ним.

Внутри дом оказывается гораздо просторнее, чем казался снаружи. Большая прихожая с потертой, но чистой ковровой дорожкой ведёт вглубь жилища. Первая комната, куда мы попадаем, оказывается гостиной. В углу стоит массивный деревянный шкаф, заполненный книгами от пола до потолка. Старые корешки томов потёрты, но каждая книга аккуратно расставлена по полкам. На стенах висят пожелтевшие фотографии в деревянных рамках, а в центре комнаты — уютный диван с вышитыми подушечками. Слева виднеется дверь в кухню, справа — ещё одна дверь, вероятно, в спальню. Мебель в комнате выглядит старинной, но тщательно ухоженной: ни пылинки, ни соринки. На окнах — занавески с цветочным узором. Лёха ставит мой пакет на небольшой столик у дивана и зачем-то включает ещё и торшер. Мягкий свет лампы падает на деревянный пол. Я не могу оторвать взгляд от этого уголка спокойствия и умиротворения, так непохожего на городскую суету.

— С новосельем, — говорит Лёха, — Тебе бы сюда собаку какую-нибудь завести. Посмотреть по объявлениям?

— Ага, — киваю я, и всё ещё верчу головой по сторонам, разглядывая новые владения.

— Лучше, наверное, взрослую… — Лёха говорит сам с собой, — Щенку будет тяжело первую зиму на улице.

— Тут так чисто… — бормочу я, мне казалось меня встретит какой-нибудь старинный разгром.

— Мы тут прибрались немного… С твоей лучшей подругой Эльзой… — добавляет со смешком, — Она до сих пор трясется от твоего имени…

— Это твоя девушка?

— Да не, подруга детства, в одном доме живем.

— Спасибо вам, — я провожу рукой по поверхности дивана, потом трогаю шторы.

— Я наверно поеду. Дом топится котлом, сама ничего не трогай, там уже все выставлено. В холодильнике есть кое-что из продуктов, но в принципе, сюда и доставка ездит, только ожидание от двух часов. В спальне, в шкафу Серёгины вещи. А с этими… — Лёха кивает на полку с вазочками и шкатулками, — Что хочешь делай. Они от бывших хозяев остались. Мы не трогали.

— Хорошо, — отвечаю я.

Для начала, я буду это очень долго и внимательно рассматривать. Но пока мне всё нравится и ничего не хочется трогать. По внутренним ощущениям мне очень подходит этот дом. Надеюсь, он и правда станет моим домом.

Сегодня мой последний день в следственном комитете. Вещи собраны, Пакет расстроен, Хромуля пожелал удачи и куда-то свинтил, а больше я никого не видела — все работают, носятся по кабинетам. Ставлю подпись на рапорте об увольнении с завтрашнего числа, на завиток росписи падает соленная капля. Я осторожно прикладываю на неё указательный палец, снимая влагу, и медленно протягиваю Болдину бумагу. Я думала о нём слишком плохо, по лицу видно, что ему жаль. Только не понятно, меня — как следователя, или меня — как женщину.