Следующим утром поднимаюсь на этаж выше с талоном УЗИ. Сначала долго сижу в очереди пузатых, потом захожу в темный кабинет. Врач — мужчина. Слава богу! Честно говоря, я так привыкла к мужскому коллективу, что в обществе женщин чувствую себя некомфортно. А здесь они просто повсюду. Кто-то перекатывается неповоротливым бегемотиком, кто-то тихо ревет в подушку, ожидая выскабливания, кто-то, как и я — спит и блюет. Мне кажется селить в одну палату тех, кто лежит с каким-нибудь пустяком, для подстраховки и тех, кому не удалось сохранить беременность — ужасная ошибка, но я наблюдаю за всем с философским спокойствием, как часть большого, похожего механизма, понимающая как это работает. Ох и сорвет меня, в конце концов…

Я молча опускаюсь на кушетку, задираю футболку вверх, обнажая живот, но врач качает головой и просит снять бельё, беря в руки очень неоднозначную штуку. Когда он натягивает на неё резинку, мои широко распахнутые глаза не моргают. Ладно.

Я снова не дышу и очень нервничаю. Меня раздражает, что во мне ковыряются этим датчиком. Пальцы судорожно сжимают жеваный край футболки, зубы скрипят. В пол глаза кошусь на монитор: серое мерцание, белые тени, пятна, похожие на снег и помехи, как на старом телевизоре. Но врач что-то видит — щурится, меняет угол датчика.

— Вот он, — наконец говорит доктор, и разворачивает экран ближе ко мне, — Видите?

Я киваю, хотя ничего не понимаю. Похоже на фасоль, плавающую в маленьком, темном пузыре.

— Сейчас я включу звук, — спокойно говорит он.

Кликает по кнопке. И вдруг из динамика доносится глухой, неровный стук. Быстрый, как дождь по крыше. Тук-тук-тук-тук-тук.

Я замираю и окончательно перестаю дышать. Этот стук проникает в меня, будто бьётся где-то внутри груди, под рёбрами, не в животе, а в сердце. Глаза начинают наполняться слезами. От умиления, облегчения и чувства вины одновременно.

— Размер соответствует шести акушерским неделям. Патологий пока не вижу, сердцебиение тоже соответствует сроку.

Я долго и протяжно выдыхаю. Врач извлекает из меня датчик, гасит экран, сбрасывает с прибора резинку, снимает перчатки и отправляет их в мусорное ведро у кушетки.

— Скажи следующей, чтобы заходила, — говорит вскользь, разворачиваясь на стуле к компьютеру.

А я медлю и не могу пошевелиться, мягко ощупывая рукой живот. Пытаясь уловить маленькое доказательство того, что внутри меня кто-то жив, несмотря ни на что.

К вечеру немного успокаиваюсь. Стресс всё ещё со мной, но теперь я тревожусь не за ребенка, а за то, какой буду матерью. И что делать с заключенным отцом. Что он там без меня наподписывал? Я очень боюсь, что пока меня нет, Болдин даст негласное распоряжение, не подшивать к делу доказательства невиновности Корнева, учитывая его стабильные признательные показания. Второй раз я такое не разворочу. Да и когда мне теперь? Мне бы это доделать… Дверь в палату скрипит. Вечерний обход. Я жду своей очереди, разглядывая пугающую меня Сидоренко. Она спрашивает есть ли у меня жалобы, я отрицательно киваю, и она собирается уходить.

— Подскажите, а когда меня выпишут? — говорю вдогонку, доктор останавливается и возвращается ко мне.

— А я не могу ненадолго съездить на работу и сразу вернуться? — быстро говорю я, — Просто это очень важно. Вопрос жизни и смерти.

— Можешь, почему нет? — она равнодушно жмет плечами, — Пиши отказ от госпитализации и можешь ехать домой.

Я снова выдыхаю с облегчением, а потом ловлю на себе злобный, язвительный взгляд.

— Ты молодая, родишь ещё. Сейчас и в сорок, и пятьдесят рожают…

Я тут же расстроено цокаю, скольжу рукой вниз по животу и напряженно хмурюсь.

— Я что с тобой шутки шучу, Веллер? — хмыкает врач, — То, что ты вообще забеременела — чудо…

Да прям, чудо. Можно сказать — легко и вообще ничего для этого не делая.

— Вот бывают энциклопедичные беременности — хоть сейчас в учебник. Вот это — ты! — продолжает Сидоренко, — Только не в радостном ключе. Все что можно собрать в анамнезе — ты собрала. Если тебе ребенка не жалко, ты лучше решай этот вопрос сразу, не жди, когда он ребенком станет, потом будет тяжелее…

Каждое ее слово больно ударяется звоном в голове и сердце.

— Если хочешь, я подпишу тебе показания для прерывания, они у тебя есть.

— Я не собираюсь ничего прерывать, — отвечаю обижено, — Я просто хотела съездить на пару часов на работу.

— Тебе нельзя работать. Особенно, в органах. Тебе нужно девять месяцев лежать, слушать пение птичек, звук водопада и жевать яблоки. И то нет никакой гарантии, что ты не будешь к нам кататься по среди ночи. Но ничего, ещё раз или два приедешь — и посмотрим, будешь ли проситься на работу. Только потом не плачь, и не говори, что я тебя не предупреждала.

— Я поняла, — говорю мрачно, отвожу взгляд в сторону и подтягиваю одеяло повыше.

Это очень злой, жестокий и несправедливый выбор. Как и весь этот мир. Я не хочу его делать. Я не хочу выбирать. Я разворотила большое осиное гнездо, привлекла к ответственности людей, подставила коллег, а в итоге должна всё это бросить. Пустить всё на самотёк и ждать, когда проблема разрешится без моего участия. Без участия самого заинтересованного в этом лица. А ещё я чувствую, что предаю Корнева, хотя, скорее всего, он сказал бы, что это не так. Теперь внутри ноёт только сильнее, я умоляю себя не нервничать, а как? Я же не робот, чтобы отключить в себе все чувства и настроиться на новую программу. В итоге, опять, сама того не желая, подвергаю опасности маленькое сердце, которое сегодня слышала.

Под подушкой вибрирует телефон. Лицо освещает горящий экран. СМС в вотсап, с незнакомого номера: «Ты в больнице?» Быстро печатаю: «Да», и отправляю телефон назад. Понятия не имею, кто это. Кто угодно. Кто-то с работы. «Как ты себя чувствуешь?» — приходит следом. «Нормально», — печатаю в ответ. Меня раздражают эти сплетники. Никакого чувства такта, лишь бы был повод почесать языками. Однажды ко мне в коридоре подошла девчонка из канцелярии, которую я видела буквально пару раз, сказала, что конечно очень сильно извиняется, но хочет задать вопрос. Правда ли я героиновая наркоманка? Сильно извиняется. Очень сильно.

«Что с ребенком?»

Сердце сразу схватывается тревогой, в желудке что-то подскакивает, брови мрачно хмурятся. Я прикусываю губу, которая всё никак не заживёт. Знает только Пакет, не думаю, что мои родные уже успели об этом растрезвонить. Хвастаться нечем. Остается только Сергей.

Есеня: Откуда у тебя другой телефон?

Корнев: Замотивированный человек умеет крутиться. Ты мне не ответила. Просто скажи, всё плохо или терпимо?

Есеня: Сегодня слышала, как бьется сердце. Пока похож на фасоль…

Чувствую, как к горлу снова подкатывает. Но на этот раз не тошнота, а комок слез.

Корнев: Фу-у-у-ух… Я очень переживал…

Есеня: Как твои дела? Что у вас сейчас происходит?

Корнев: Ты серьезно? 😡

Есеня: Я не могу об этом не думать.

Корнев: Можешь! Зачем нервничать? Все будет хорошо. Мы уже обсуждали, что как бы не сложились дальнейшие обстоятельства — мы будем видеться. Я же не умер. И не планирую.

Есеня: Я не могу это контролировать …

Корнев: Зая… Давай я сам разберусь со своими проблемами, ладно? А ты побудешь слабой женщиной.

Есеня: Ты в своих проблемах разбираешься так, что потом в них не может разобраться целый следственный комитет!

Корнев: Всё будет хорошо! Ко мне второй день приходят Тюрин и Хромуля. Мы вроде нашли общий язык. Ищем варианты. По Татьяне — я подпишу то, что ты хочешь.

Фу-у-у-ух… Хоть капельку легче.

Есеня: И по всем остальным тоже!

Корнев: Не думай об этом. Я говорил тебе, что взрослые мужики как-нибудь сами без тебя разберутся.

Ага! Разберутся! Ох уж эти, взрослые мужики! Ходил бы сейчас из угла в угол в Белом Лебеде, и искал у себя новые точки. А так — уже отец фасолинки.