— Нет, — говорю хрипло.

— Что случилось? — Корнев изо всех сил пытается разглядеть, что скрывается за очками.

— Ничего. Я просто тороплюсь. Подписывай.

— Ты из-за посылки? — он прикусывает губу, отводит взгляд в сторону двери, а потом долго и протяжно выдыхает, — Есень, ну… Я же не просил никаких вещей. Ты правда будешь меня ревновать? Ты серьезно считаешь, что мне нужна какая баба? Да не упёрлась мне эта Эльза, я тебе клянусь!

Из горла вырывается тихий смех. Не совсем естественный и не совсем трезвый. Теперь Корнев смотрит на меня особенно подозрительно.

— Хочешь прикол? — произношу со смешком, — Твоя «Эльза» меня на свидание приглашала. В день, когда мне дали твое дело.

— Что? Ты о чем вообще? — морщится Корнев.

— Странная вещь — судьба. Такое ощущение, что мне действительно было суждено связаться с кем-то из вашей парочки. Но из двух вариантов, я выбрала себе более тяжелый, — нервная улыбка никак не исчезает.

Я хорошо могу рассмотреть, как меняется лицо Корнева: как темнеют его ясные зрачки, напрягаются скулы, как губы сползают в тонкую линию. А вот моих глаз он не видит. И хорошо.

Я думала это будет сложно. Зная, что первые эпизоды либо здорово подготовили, либо качественно почистили, думала придется попотеть, вскрывая телефон настоящей Эльзы. Была уверена, что придется мучаться и отрабатывать номера из детализации ее звонков, искать дополнительные сим-карты, запрашивать камеры домофона. Ведь готовиться они умеют, и вряд ли бы стали в открытую ей звонить. Но это они. А не маковка Эльза. Достаточно было посмотреть кому она позвонила в панике, после того, как случайно со мной встретилась, а я забрала её посылку и сообщила, что вызову её на допрос. Тогда она очень испугалась. Когда я вбивала номер в приложение, позволяющее посмотреть как абонент записан в других телефонных книжках, даже не думала, что этот номер есть и у меня.

Эльза позвонила Лёхе. Оперу с приятным лицом и застенчивой улыбкой. Который удивляется моей супер способности спать в любом не предназначенном для этого месте. Лёхе, который первый взял в разработку Семёнова, и больше всех сокрушался, когда нам почти ничего не удалось на него собрать. Лёхе, который выехал на его труп, после звонка участкового. Лёхе, который близко дружит с Черненко. И который совершенно случайно участвовал в задержании Корнева. И наверняка будет участвовать в следственных экспериментах.

Сергей Корнев, 1998 год

— Пихай, да пихай, тебе говорю! — психует Нинка, пытаясь затолкать мою ногу в тесный уродливый валенок.

Еще не вышли, а я уже вспотел. Нинка замотала меня колючим отцовским шарфом в красную клетку с тонкой зеленой полосой, если встречу кого-то во дворе — засмеют. Боится, что надышусь холодным воздухом, а я только победил ангину. Задолбала ангина. Нинка говорит, что если заболею ещё раз — отчекрыжат гланды. Чтобы окончательно меня опозорить, она натягивает на меня свои варежки. Выгляжу как чучело, зато не задувает под рукава. Всё равно не перестану носить эту куртку, она крутая, оранжевая, дорогая, хоть и мала. На спине блестящая полоса, коротая вспыхивает металическим блеском от света фар, на груди — голова гуманоида. Досталась по наследству от Тихомировых с пятого этажа. Жалко они переехали, так, может быть перепало бы что-то ещё.

Выходим на улицу и я хапаю свежего кислорода. Он пробивается через запах влажной от моего дыхания шерсти и отцовского одеколона. Хорошо. А то пол вечера продышал гарью от сожженной на плите кастрюли. Мать поставила ужин и задремала, форточку я конечно открыл, но это не помогло, а Нинка, когда вернулась, ещё и наорала, что теперь я опять заболею.

По двору крадусь как шпион в свете фонаря. Под ногами трещит снег. Вообще-то погода сегодня теплая, хотелось бы погулять, но Нинка тянет меня к бабушке. Мы идем по аллее, народа — тьма, хочешь, не хочешь — обязательно встретишь кого-нибудь из знакомых. Как назло навстречу катит Федька Смоляков, с маманей. В одной руке несет большой пакет яблок и поменьше — мандаринов, второй — показывает на меня и ухахатывается. У! Гнида! Я бросаю ему колючий взгляд из-под синей шапки и плетусь дальше. Идти минут двадцать - тридцать, хотелось бы зайти в Зимний городок, на ёлку, но Нинка сегодня вся в делах, и вместо того, чтобы дать мне покататься, тащит меня в магазин. Денег сегодня вагон — четыреста рублей. Мы берем куриные ножки, майонез, шпроты, зеленый горошек, мандарины, длинный батон и шесть больших конфетин «Птичье молоко». Нинка хочет купить свежий помидор, но денег не остается. Нинка обаятельная, всё-таки выцыганивает у старого армянина одну штуку с мятым боком и зеленой попкой. Говорит, на бутерброды пойдет.

Я весь в предвкушении завтрашнего праздника. Хочу цветной тамагочи, или Йо-йо, но в принципе пойдет сладкий подарок, главное, чтобы внутри помимо вафельных конфет были Пепси и шоколадка «Финт» или сухарики «Бомбастер». А ещё я никогда не пробовал молочный коктейль «Чудо», наши говорят — прикольно.

На улице настоящий дурдом, куда не посмотри — очереди, и у магазинов и у ларьков, такое ощущение, что гребут всё подряд. И откуда деньги? Зато красиво: в окнах мигают гирлянды, на пути попадаются здоровенные фигуры из снега. На ДК «Октябрь» смотрю с горьким сожалением. Там поставили огромную ёлку, вокруг каток и деревянные домики-горки. Музыку слышно за пол квартала. Все, кроме меня, в снегу: визжат, катаются и бьются друг в друга. Возле автобусной остановки особенно клевый запах: холод, солярка и свежеиспеченные беляши из ларька.

Мы стучим ногами о потрескавшийся фундамент возле двери и поднимаемся по деревянной лестнице на второй этаж. Нинка открывает своим ключом, бабушка почти ничего не слышит, и такое ощущение, что не всё понимает. Но Нинка говорит, слава богу, что не лежачая. В целом, бабушка Рая бодрая, но телек слушает уж очень громко, ещё и всякую муть, а ещё может вычудить: оставить открытой дверь или выйти в мороз в летней одежде. Зато у неё самая вкусная в мире шарлотка. Мы часто здесь ночуем, в основном — когда отец в запое, а в запое он всегда, только запой бывает разным. Если тихо храпит себе — нормально, если тащит к нам в дом всякий сброд — лучше ночевать у бабушки. В этот раз ещё и мама подвела. Вообще, она не сильно пьющая, но если какой-то праздник, Новый год, день рождения или восьмое марта — тоже выпадает из жизни на три-четыре дня.

Как и ожидалось, бабушка не заметила, что мы пришли, сидит в кресле и слушает во всю Ивановскую какой-то концерт. Мы выкладываем из пакета продукты. Нинка лезет в холодильник, убеждается, что колбаса, яйца, картошка и банка соленых огурцов стоят на месте, и одобрительно кивает.

— Ну что, Серега, — она наклоняется ко мне, — Оливье настрогаешь?

— Конечно, настрогаю, — отвечаю важно.

— Только, как сваришь овощи — сразу перекрой газовый вентиль.

— Да понял, понял, — отмахиваюсь я.

— Я часов в девять приду, нарежу бутерброды и поставлю курицу.

— Что ж ты такая невезучая, в праздники работать? — вздыхаю я.

Нинка работает в ларьке, совсем недавно устроилась. А ещё иногда подменяет сторожиху. Но там какой-то дурдом случился, что-то сперли со склада и хотят повесить на Нинку. Вообще-то, она бойкая, но уж больно молодо выглядит в свои восемнадцать, мы думаем, что её хотят подставить.

— Ну всё, Серёга, я побежала, — Нинка шмыгает носом, — Покорми бабушку и помажь горло.

— Не буду я мазать! Оно не болит! — тут же взвизгиваю я.

— Надо намазать! — настаивает Нинка.

— Лучше пристрели меня! — пищу ещё обиженней.

Это не лекарство, а какая-то отрава. Мало того, что пока ковыряешь в горле вилкой, обмотанной бинтом, кажется, что сейчас вывернет наизнанку, ещё и мазь жутко противная, похожая на йод.

— Не спорь! — гневно цокает Нинка, а потом становится мягче, гладит меня по голове и зачем-то чмокает в лоб, — Спать — в одиннадцать, и не шарахайся. Если что случится — звони Светке, она до меня добежит.