— Да… просто… поддержать… — её светлые глаза мечутся из стороны в сторону.

— А когда это было?

— Примерно три года назад, — бегло отвечает Эльза.

— Хорошо.

Медленно киваю и делаю наброски в своем блокноте. Дети ерзают на стульях, заглядывая в соседние листы.

— У вас двое маленьких сыновей, Эльза. Вам было не страшно писать убийце? — произношу спокойным, ледяным тоном.

— Я… я… же просто написала… я…

— Вы сказали, что вы его невеста, значит, это не просто тайный роман и отношения у вас серьезные.

— Но это не касается детей, я не планировала их знакомить или брать их с собой. Просто сегодня мне не с кем было их оставить…

— А почему вы не планировали их знакомить? — я подозрительно поворачиваю голову набок, — Разве любящее сердце не верит, что случится какое-то чудо, в ситуации разберутся, виновного накажут, жениха освободят?

— Я… я… просто, — блеет кудрявая овечка, но я не даю ей договорить.

— Что вам понравилось в Корневе?

— Не знаю, — она нервничает все сильней, — Затрудняюсь ответить на этот вопрос.

— Какая его черта кажется вам наиболее привлекательной? — злобно цежу я.

— Мне… мне… нравится в нём всё, — бормочет в ответ.

Я злорадно хмыкаю. Какое совпадение — мне тоже.

— По какому каналу вы увидели сюжет о заключенном Корневе?

— Уже не вспомню, — она теребит тряпичную ручку сумки, — Столько времени прошло…

— При каких обстоятельствах вы увидели этот сюжет? Вспомните, это было утром, днем или вечером, — давлю на неё дальше.

— Кажется, вечером. Я занималась домашними делами…

Молодец, сучка! Внутри себя победно вскрикиваю, и едва удерживаюсь от улыбки.

— Сколько лет вашим детям, Эльза?

— А? — она делает вид, что не расслышала.

— Сколько им лет? — я киваю головой на увлеченных рисованием пацанов.

— Коле скоро будет пять, Вите в марте исполнится семь, — наконец-то, она ответила уверено хотя бы на это.

— Сколько комнат в вашей квартире? — не свожу с нее пристального взгляда.

— Одна.

— На момент выхода сюжета, вашим детям было примерно два и три с половиной года… — многозначительно, но уверено говорю я, — Вы одинокая, уставшая мама, вам некому помочь. Вам легко удается справляться с домашними обязанностями?

— Да по-разному… — блеет кудряшка.

— Дети мешаются под ногами, — продолжаю я, — Хотят внимания, дерутся, плачут, раскидывают игрушки. Почему, перед тем, как заняться уборкой, вы не включили им мультики? Почему вы смотрели новости?

У меня есть пару приятельниц с детьми. Насколько я знаю, после появления ребенка, из жизни резко пропадает что-то взрослое, и человек становится заложником телеканала Карусель.

— Я не помню, почему так произошло…

Конечно, не помнишь. Ты же не видела никакой сюжет и знать не знаешь Корнева. У Эльзы на лбу написано: тревожная мама. Она каждые тридцать секунд оборачивается на детей и выглядит как отличница. Не смотря на блеющий, испуганный вид, она похожа на какую-нибудь профессорскую внучку или учительницу младших классов из такой же династии. Не стала бы она писать никакому зэку, даже в диком отчаянии. А Корнев не стал бы с ней переписываться. Слишком мягкая. Насколько я помню, его типаж — слегка поехавшие алкоголички.

— Кто вы по специальности? — продолжаю я.

— Филолог, — робко говорит Эльза и тут же меняется в лице. Становится ещё более нервной.

— Как пишется выражение «Жду не дождусь»? — я привожу ей цитату из её последнего письма.

— Раздельно, — блондинка опускает светлые, разочарованные глаза.

— В своих письмах Корневу, вы допускаете много ошибок, — констатирую я, — Иногда очень странно формулируете предложения…

— Дети отвлекают. В декрете, к сожалению, деградируешь.

— Кто ему пишет от вашего имени, Эльза? — смотрю на неё, не спуская с прицела.

— Я вас не понимаю, — она испуганно качает головой, глаза — круглые, как блюдца.

— 33 УК РФ, гражданка Куприна, — чеканю я, — Пособничество. А у вас двое маленьких сыновей…

Нагло блефую. Не думаю, что её возможно привлечь, да это никому и не надо. Я читала эти письма несколько раз, правда со своим умыслом — на вид ничего подозрительного. Теперь придется сидеть и вычитывать по буквам. У меня нет никаких сомнений: эта мамина маковка не имеет к Корневу никакого отношения. Но раз «она» пишет ему регулярно, а он ей отвечает, в этих письмах должен быть какой-то смысл.

— Не глупите, Куприна. Зачем вам это нужно? Хотите остаться крайней?

— Я вас не понимаю! — на этот раз говорит уверенно, — Что вы от меня хотите? Может быть я плохой филолог, но не думаю, что это преследуется по закону.

Вообще-то, я могу её дожать. Поплачет и расскажет. Но Эльза пришла с детьми, и я не хочу поднимать шум, на который сбегутся любопытные. Поэтому я кошусь на её телефон, лежащий на моем столе, а потом — на Пакета. Громко откашливаюсь и тру нос. Пакет сдержано кивает. Спустя секунду за соседним столом хлопает упавшая кружка холодного чая и поднимается детский писк. Эльза, как зоркая орлица, суетливо разворачивается назад.

— Витя! — вскрикивает виновато, и летит к столу Пакета, осматривать залитые листы бумаги и слегка мокрого ребенка.

— Это не я, это — дядя! — обижено визжит пацан.

— Ай-яй-яй, — цокает Пакет, — Обманывать — нехорошо.

Второй малыш залит чуть больше, на черных утепленных штанах расползается широкое мокрое пятно.

— В туалете есть сушилка, — спокойно говорю я, — Направо, в конце коридора.

— Спасибо, — бегло отвечает Эльза, собирает детей и выскальзывает из кабинета.

— Мы сгорим в аду, — Пакетик давится злорадным смехом, поднимается из-за стола и идет к двери — стоять на шухере.

Не теряя времени, я хватаю телефон Эльзы. Заблокирован. Набираю её номер, принимаю звонок, сбрасываю вызов — теперь разблокирован. Тут же удаляю звонок из журнала. Бегло щелкаю по экрану. Захожу в приложение оператора сотой связи, подаю заявку на детализацию звонков за последние пол года на свою почту. Включаю камеру на своем телефоне, быстро скролю ленту её вызовов, потом перехожу в сообщения — открываю, листаю, выхожу. Изучать нет времени, я отсмотрю все потом, замедлив видео. Работать как положено и подавать официальные запрос — тоже некогда. Тем более, я ещё не знаю, что накопаю. Следом идут социальные сети. Пакет переминается с ноги на ногу, выглядывая в коридор.

— Кстати, папка-то есть! — радостно говорит Кирюха, указывая на мокрые рисунки.

И правда, оба парня нарисовали маму, папу и двух мальчишек. Значит, с отцом общаются. Если бы виделись редко — рисовали бы только маму.

— Спросил как зовут? — говорю под нос, не отрывая взгляда от экрана.

— Рома, — гордо произносит Пакет.

— Не Черненко, случайно? — хмыкаю ехидно.

— Прикинь? — гогочет Кирилл, — Вот «Пачму́» будет в ахуе!

Пачму — это Марина, Ромкина жена. Она уроженка Костромы, но изо всех сил старается эмитировать московский акцент, особенно забавно у неё выходит произносить слово «почему».

— Идут, — шепчет Кирилл и несется на свое залитое место.

Я быстро возвращаю телефон в прежнее положение, поднимаюсь, и тащусь помогать Пакету вытирать его стол.

Ну, Эльза… Посмотрим, кто тебя толкает на грех.

— Подпиши, — говорю холодно, выкладывая исписанные листы перед несостоявшимся женихом. На документы приземляется ручка. Возможно, чуть громче, чем должна была.

Корнев смотрит на меня так же, как я сегодня смотрела на Эльзу. Сканирует. Не понравилось, что я не полезла с поцелуями и слишком сухо с ним поздоровалась. Я бы вообще не пришла, но истекают трое суток, что дал Болдин. Попробую пропихнуть версию с сокамерниками. Мне нужно время. Особенно сейчас.

— Ты что, бухая? — Сергей удивленно вскидывает брови.

А ты угадай, Серёженька! Ой, ты же не можешь! Ноги не заплетаются. Язык тоже. Черные очки скрывают слегка окосевший взгляд, а мятная жвачка оттеняет алкогольное амбре.