— Вовсе нет, я знаю, что вы не причастны к пропаже Кристины, — я опускаю глаза и отпиваю горячий, обжигающий чай, — Хотела показать вам несколько фотографий.

Я достаю из кармана телефон, захожу в галерею и разворачиваю экран к лицу Королевой. Смахиваю пальцем фотографию Лёхи из социальной сети, следом за ним идёт фотография Корнева. Наблюдаю за её реакцией.

— Вам знакомы эти люди?

— Второй, — отвечает спокойно, — Сергей. Волонтер. Помогал в организации поискового отряда. Хороший парень.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Кто бы помнил. Дни одинаковые, как в чистилище, — бросает в сторону и натягивает шаль ниже.

Чувствую, как у меня сводит живот. Мне всегда тяжело дается разговор с родственниками пропавших, не всегда удается делать это профессионально. Переодически хочется сделать передышку, перед тем, как перейти к следующей части.

— Извините, я могу воспользоваться вашим туалетом?

Ещё один равнодушный кивок, и я поднимаюсь из-за стола. Бреду в коридор, нащупываю за поясом свою маленькую бутылку. Замечаю, что комната в квартире всего одна. Вместо того, чтобы завернуть к уборной, останавливаюсь на пороге. Заглядываю. В глаза сразу бросается стандартный антураж, присущий одинокой женщине. Пусто, как у меня. Ни одной детской вещи, открытки, мягкой игрушки, куклы или яркой книги. О том, что у гражданки Королевой есть дочь говорит лишь одна вещь — портрет за стеклом массивного шкафа. С черным уголком. По спине и рукам тут же бегут мурашки. Тело не найдено, а она уже ее похоронила.

Запираюсь в ванной и залпом глушу допинг, нависаю над раковиной, умываюсь холодной водой с легким запахом болотной тины. Смотрю на свое отражение в маленьком зеркале. Не могу отвести взгляда от своих пустых зрачков. Где-то глубоко уже пробирается это поганое чувство, оно царапает под ложечкой и отправляет в голову тревожную мысль, но я гоню её от себя. Я не хочу, чтобы так было. Я не хочу жить в таком мире. Мне казалось, что я живу для того, чтобы бороться со злом, но я не борюсь с ним. Я просто каждый день с ним сталкиваюсь, а оно существует само по себе. Его нельзя контролировать и уничтожить.

У меня осталась самая важная вещь, ради которой я сюда ехала. Я хотела найти связь между девочкой и погибшим Агаповым. Если бы мама подкинула мне хоть какую-нибудь информацию, мне было бы гораздо легче искать и собирать доказательства его вины.

Я возвращаюсь в кухню. Снова беру в руки телефон и поворачиваю его к Королевой. На экране горит портрет Агапова, погибшего от тридцати ударов ножом. Но на этом снимке он ещё жив и здоров. Вижу, как её лицо в ту же секунду дергается в брезгливой гримасе, губа вздрагивает спазмом, брови слегка сдвигаются, стискивается челюсть, а пальцы, сжимающие шаль, почти пробивает судорога.

— Вам знаком этот человек? — говорю хрипло. Я уже знаю, что знаком.

— Нет, — отвечает холодно, сквозь зубы.

— Посмотрите внимательнее, — говорю для проформы, — Возможно, он тоже участвовал в поисках, или живет где-то неподалеку.

— Впервые вижу…

— Хорошо, — я блокирую экран, возвращаю телефон на место.

Наши взгляды пересекаются, подозрительные и тревожные. Смотрю на неё не моргая, и не понимаю, как вести себя дальше. Моя проблема теперь кажется ещё серьезнее. И, к сожалению, нет времени набухаться.

— Я загляну к вам на днях, — я ещё раз окидываю взглядом кухню.

— Как вы говорите вас зовут? — спрашивает Королева.

— Есеня.

— Есеня, — она вздыхает, — Не нужно ко мне приходить. Я только смирилась и научилась с этим жить. Я не хочу переживать это ещё раз. Кристина все равно не найдется.

— Почему вы так думаете?

— Я — мать, я чувствую, — глухо говорит она.

Я тоже много, что чувствую. Например то, что Корнев рассказал Королевой, кто похитил её дочь. И скорее всего, дал понять, что этот человек теперь точно никому не навредит. Но она не даст никаких показаний, потому что не верит в работу полиции.

Есеня

Сон рвётся, как тонкая плёнка. Подрываюсь от стука в стекло, дыхание сбивается, сердце колотится где-то между лопаток. В темноте вижу силуэт, наклонившийся к окну. Стекло затянуто инеем, сквозь него виден только мутный контур лица. Кто-то стучит снова — глухо и настойчиво. Я рывком выпрямляюсь в кресле, рука уже на кобуре. Холодный металл под пальцами возвращает в реальность. Фары встречных машин пробегают по темной фигуре. Мужик средних лет, в тёплой куртке, на лицо наброшен капюшон.

Приоткрываю окно на пару сантиметров.

— Что? — гаркаю недовольно. Голос ещё не отошел от сна.

— Да ничего, — он снова наклоняется, чтобы перекричать ветер. — Я просто проезжал. Увидел, что вы стоите на обочине с выключенными фарами. Думал, может, помощь нужна.

— Всё нормально, спасибо, — коротко киваю, не отпуская кобуру.

Он смотрит на меня пару секунд и собирается уходить, но снова возвращает корпус к моей тачке.

— Тут место нехорошее. Грузовики ночью носятся, да и народ бывает всякий. Лучше дотяните до заправки. Километров пять отсюда.

Я киваю и благодарно машу ему рукой, мужик отходит к своему старому внедорожнику. Красные габариты мигают в темноте, потом растворяются в снежной пыли.

Вообще-то, я так и планировала, но почувствовала, что меня совсем вырубает. Тянусь к бутылке воды. Жадно глотаю прохладную жидкость. Наощупь ищу на приборной панели свой телефон. Двадцать минут второго. На экране горит непрочитанное сообщение с незнакомого номера. Кликаю по нему пальцем.

«Пришли сиськи»

Сначала несколько раз моргаю, пытаясь сообразить что происходит. Потом до меня доходит, что это номер Корнева, который я купила нелегально, а себе зарегистрировала второй — такой же паленый, виртуальный. Из груди вырывается звонкий смешок. Потрясающая шутка. Я оставила ему кнопочный телефон, с черно-белым экраном, настолько древний, что он даже не в курсе, что раньше существовала такая вещь, как ММС.

Бегло печатаю ответ.

Есеня: ( . )( . )

Не знаю, когда он прочитает. Писал около часа назад. Телефон вибрирует в руке.

Корнев: (*о*)

Есеня: Устраивает? Не слишком большие?

Корнев: Вполне себе. Когда операция?

Есеня: Завтра.

Корнев: Не волнуйся, все будет хорошо.

Есеня: Я не волнуюсь.

Корнев: Я по тебе соскучился…

Есеня: И я по тебе. Пожалуйста, если тебя будут допрашивать, веди себя хорошо и побольше болтай. Я переживаю, что пока меня нет, тебя переведут из свидетелей в подозреваемые, и наша лавочка закроется.

Без видеозаписи свидетеля допрашивать можно, подозреваемого — нет.

Корнев: Слушаюсь, гражданин следователь!

Есеня: И сразу удаляй переписку.

Корнев: Ну кого ты учишь, зай?

Есеня: Кто? Какая я тебе зая?

От возмущения давлюсь слюной и громко кашляю. На глаза наворачиваются слёзы, никак не могу продышаться, пока телефон снова сигналит в моей руке. Господи, какой же нелепой могла бы быть такая смерть.

Корнев: А как тебя называть? Любимая? Не слишком оскорбительно?

Есеня: Есеня. Но «любимая» тоже хорошо звучит. А как мне называть тебя?

Корнев: Лютый. Кирпич. Кент. Бродяга.

Есеня: Я смотрю, ты в хорошем настроении.

Я смеюсь в кромешной темноте. Одна. В машине. На трассе.

Корнев: Просто немного нервничаю. Напиши мне, как все пройдет.

Вот теперь мне немного стыдно. Похоже, Корнев и правда поверил в мои сказки. Вздыхаю и прикусываю щеки.

Ну, прости… Кто же знал, что все так выйдет. Я не настроена жить моментом и гулять по гаражам в сопровождении опергруппы. Тем более, сегодня я посмотрела на те самые гаражи. Не особо романтичное место.