Корнев поправляет сбившуюся на нём одежду, прислоняется к столу, тянется к моей куртке, извлекает из внутреннего кармана мой маленький пузырек, осушает его одним глотком, а потом достает из пачки мою последнюю сигарету. Прикуривает, глубоко затягивается.

— Ничего себе, ЗОЖник! — хмыкаю с иронией, — И вдобавок эгоист!

— У нас свои методы борьбы с вредными привычками, — улыбается он, тянет меня к себе свободной рукой, — Это чтобы тебе меньше досталось…

Пытаюсь забрать сигарету из его рук, но он задирает ее вверх, правда потом отпускает. Затягивается сам, дает затянуться мне, и тушит ее об алюминиевую пепельницу. Она не истлела даже наполовину. Что за человек: ни себе, ни людям. И он мне будет рассказывать про тридцать ударов ножом, когда прекрасно справляется с контролем своих внезапных желаний?

— Давай бумаги.

Я молча киваю на папку.

— А ты: упала и отжалась! — добавляет с усмешкой.

Я расстроено капризно хнычу, но всё-таки принимаю стойку.

— Давай, давай, — произносит мягко.

Задолбал со своей спортивной гимнастикой. Заставляет меня отжиматься от стула, хотя бы десять раз. Правда, вчера было пятнадцать.

Корнев достает небольшую стопку листов, берет ручку, и на этот раз подписывает не читая. Приятно и стыдно. Я не проводила допрос по оставшимся эпизодам, я переписала его старые показания. Они даже никуда не пойдут, это представление для Корнева. Моя задача заключалась в том, чтобы установить с ним контакт и попробовать разговорить без протокола. Пытаюсь пробиться, прощупать его, но толка от этого нет. Корнев жестко стоит на своем. Займусь этим, когда мы приедем в Москву, потому что когда я здесь и меня не контролирует руководство, и позориться со своими контейнерами и платьями приходится перед незнакомыми мне людьми — я не могу мыслить рационально. Я не могу соблюдать протокол: ни официальный, ни неофициальный. Поэтому мы просто целуемся, гладим и трогаем друг друга несколько часов подряд, а потом я возвращаюсь в гостиницу с диким напряжением. И не только сексуальным.

Завтра Корнева этапируют.

Этот процесс будет проходить под особым контролем. Я еду отдельно и не смогу к нему подходить, а я привыкла видеть его каждый день. Ещё не понятно, что будет дальше и смогу ли я организовать нам встречи без наручников и свидетелей.

Дура. Надо работать, а я думаю не о деле, а о том, что завтра всё поменяется, и эта неопределенность меня нервирует. Даже не могу этого объяснить. Вся информация, что мне известна о Корневе — список его убийств, фотографии с места преступления, экспертизы, улики. Больше ничего. А меня влечет к нему, как магнитом, на каком-то интуитивном уровне. На уровне животного чутья.

Как звери выбирают себе пару? Не расспрашивают о любимых фильмах, бытовых привычках, образовании, зарплате, бывших. Они принюхиваются, и либо проходят мимо, либо вступают в связь. Если принюхаться, в камере — пахнет влажным бетоном и обреченностью.

— Хочешь, я позвоню твоим родителям и скажу, что с тобой всё в порядке? — спрашиваю тихо.

Корнев отрицательно качает головой.

— Почему?

Я заметила, что они ему не пишут.

Тут же в памяти всплывает ещё одна деталь, которую я хотела ему предъявить, но узнала о ней, только когда приехала в Белый Лебедь. Без нижнего белья. Но разговор как-то сразу ушел не туда.

— Кстати! — мой тон сразу заводится, — Петух ты дырявый! Переписываться ты, значит, не любишь? — я грубо толкаю его плечом, но он не сдвигается с места даже на миллиметр.

— Читаешь мою почту? — улыбается Корнев.

— Конечно, читаю!

Ему и правда до сих пор пишут женщины, некоторые даже кидают деньги на его тюремный лицевой счет. Одна — особенно неугомонная. Какая-то Эльза. Пишет ему целые поэмы, Корнев отвечает, но редко. Но вчера написал, что временно выезжает из Белого Лебедя и смысла писать больше нет. Особенно предъявить мне нечего, он не писал ей, что любит или скучает, но шоколадку из кармана я не вытащу.

— Как ты меня назвала? — смеется Сергей.

— Ну а кто ты, брехло? — цокаю я.

— Ты только других зэков так не называй, а то у нас не бывает корпоративных мероприятий, чтобы за тебя заступиться.

Я внимательно всматриваюсь в его лицо, сверлю прожигающим взглядом.

— А за что ты этого избил? — спрашиваю с интересом.

— Которого?

— Пыжика, который умер… — произношу медленно.

— Он не от этого умер, он просто умер, — бурчит Корнев, — Я просто несколько раз ударил его… Так… Бытовая стычка.

— И ты записал его в пятые?

— На всякий случай.

Сергей обхватывает меня двумя руками и прижимает к себе. Вернее сказать — сам ко мне прижимается, устроив голову на моей ключице. Мы молчим. Но Эльза меня все ещё бесит, и спокойно мне не стоится.

— Мне не приятно, что ты с кем-то переписываешься. Не пиши ей, — говорю настойчиво.

— Не могу обещать, — спокойно отвечает Корнев, — Мне жалко её, я чувствую свою ответственность.

— Ты сейчас почувствуешь мой удар! — произношу злобно, но понимаю насколько комично это звучит. Корнев по сравнению со мной — большая, тяжелая рама.

— Есеня, пожалуйста, не неси хуйню, — гулко доносится в мою кожу. Голос до того ровный, будто я и правда ляпнула что-то глупое.

В ПКТ снова стоит тишина. Корнев медленно и нежно гладит мою спину, перебирает волосы, касается губами, и я больше не злюсь. Внутри творится что-то жутко странное. Что-то между эйфорией и истерикой. Не хочу думать и взращивать в себе эти чувства, если анализировать происходящее — лучше сразу сдаваться на лечение в психиатрическую больницу.

Я сплю с убийцей. Чьё дело веду и не хочу отдавать. Собираюсь доказать, что у него был подельник, который совершил ещё два преступления. Чтобы к делу Корнева добавился пункт «ж» — преступление, совершенное по предварительному сговору группой лиц. Я могу поймать ещё одного преступника, но этому в любом случае не помогу. Я нашла номер, которым он пользовался — он все таки был в Торжке. А если нашла я — найдут и другие. О реабилитации по статье в принципе не идёт речи. Это просто пиздец.

— Ну всё, иди, — шепчет Корнев, — А то я снова тебя хочу.

Я улыбаюсь, мягко провожу ладонью по его голове. Уходить совсем не хочется, но сегодня наш «допрос» вышел очень длинным. Нехотя отлепляюсь, Сергей поднимается в полный рост, но всё ещё меня не отпускает, оставляя руки на моей талии. Это удивительно, но обхватывая её, его пальцы почти сходятся.

— Я попытаюсь протащить тебя в какой-нибудь кабинет с диваном, — говорю с грустным смешком.

— Хорошо, — Корнев чмокает меня в нос, — А я попытаюсь протащить тебя в комнату для длительных свиданий.

Целую его, скольжу пальцами вниз по шее, а потом наши взгляды пересекаются. Глаза больше не кажутся мне ясными. Наверное, в моих читается что-то похожее — страх и необъяснимое притяжение, которое невозможно ни принять, ни отвергнуть.

Сергей Корнев

— Граждане осужденные, выходим из машины. Головные уборы — надеть! Напоминаю, при попытке побега или нападения, оружие будет применяться без предупреждения! — грозно чеканит голос ФСИНовца.

В автозаке ледяное спокойствие, такое же, как ветер бьющий в стальную, серую обшивку. Смотрю на лица своих соседей и сразу понимаю, что такое путешествие им предстоит не впервой, так же, как и мне. Нас выводят по очереди, меня — четвертым. Ведут под руки до вагона. Рядом никаких гражданских, только сотрудники и собаки. Наш вагон стоит на отдельных путях, чтобы не было возможности случайно с кем-нибудь встретиться. Прицепят его потом.

Меня передают в другие руки и ведут в тюремное купе. Здесь всё как дома — узкие нары и решетка. Никаких матрасов, подушек, нет привычного поезду столика и нет окон. Но этот вагон намного лучше того, в котором я ехал в Соликамск, он значительно новее. В прошлый раз я чилил в стандартном Столыпинском. Стояла жуткая вонь и жара, не смотря на конец осени. Поезд топили, он был забит битком. Я ехал с каким-то фраером, который жутко кашлял и чесался, думал, что подхвачу от него какое-нибудь смертельное заболевание, но бог миловал. В прошлый раз в купе нас было шестеро, не смотря на стандартные четыре полки, теперь — троё. Соседи — кайф: молодой торчок, которого судя по всему до сих пор куматозит, либо от ломки, либо от истерики, и старый дед с татуированными пальцами и очень противной, надменной мордой. Нижние полки уже заняты. Я сажусь рядом с торчком молча, слушаю суету в соседних отсеках.