Но на моем пути появилась Есеня. Девушка, как две капли воды похожая на меня четырехлетней давности: желание остановить ход жизни, сканирующий, голодный взгляд, перегар, и куча яростной энергии, которая разрушает её саму. Мне кажется, я с первого взгляда понял, что моя любовь к ней будет безусловной. И если бы я и правда писал мемуары, я бы не стал упоминать её ни в одной главе, потому что хороших глав в этой истории не было. Но я бы написал о ней в посвящении.

Есеня

Сижу за столом, подпирая зареванное лицо рукой. Передо мной мутный гранёный стакан, в котором плещется остаток самогона, резкий запах перебивает всё — даже запах старого дома. Глотка горит, щеки пылают, как у Шуйко. Она сидит напротив, согнувшись, вытирает остатки слёз. Такая же пьяная в стельку, как и я. На столе — разгром. Кусок сала на газете, тарелка с нарезанным чёрным хлебом, три варёных картошки с солью, банка с солёными огурцами, миска с маринованными опятами и единственная вилка с пожелтевшей пластиковой ручкой — для закуски. Об ноги переодически трутся коты, особо наглый спит на моих коленях. Обоюдный рёв прекратился, теперь — просто сидим.

— Напишешь? — глухо спрашиваю я, опираясь локтем об стол.

— Не знаю, — шепчет Татьяна и медленно качает головой.

— Ну я прошу тебя! — я вцепляюсь пальцами в её руку, — Ради своей дочери! Дело снова откроют, её найдут. Он же не мог её вывезти. Где-то в лесу. Ты сама никогда не найдешь…

— Не знаю, не знаю… — снова шепчет Шуйко.

— Я обещаю тебе, что я не оставлю твоего Ваньку, — я давлю пальцами ещё сильнее, голос гудит под градусом алкоголя и истерики, — Мы найдем ему специальный интернат, где ему будут оказывать помощь. Не детский дом, нормальный. Там врачи, реабилитация… Это лучше, чем деревня. Я помогу тебе, когда ты выйдешь…

Она так и качает головой, растирая лицо ладонью.

— Тебе не дадут много, Таня. Ты напишешь явку, у тебя ребенок-инвалид, можно попробовать запросить отсрочку исполнения наказания…

Из моих глаз снова катятся слёзы. В пьяном состоянии ситуация торкает ещё глубже.

— Пожалей его, как он тебя пожалел. Ну что ты потеряешь? Несколько лет, в этой глуши, где каждый день — одинаковый?

— Я думаю только о сыне, — всхлипывает Татьяна.

— Я клянусь тебе: он будет в порядке. Хочешь, я сама оформлю над ним опеку?

— Да я тебя в первый раз вижу! — нервно хмыкает Шуйко, — По-моему, ты психическая. И пьешь, как лошадь!

— Ты тоже! — вздрагиваю и размазываю по лицу сопли.

Опускаюсь корпус, прижимаюсь лбом к её широкой руке ниже локтя, снова трясусь. Чувствую её ладонь на своей голове. Следующий всхлип выходит громким и синхронным.

— Это меня сразу заберут? — взволнованно спрашивает Татьяна.

— Да, — честно отвечаю я.

— Я хочу к Ваньке съездить, — раздается над ухом, — Он же только уехал, не сообразит ничего…

— Съезди, — шепчу я.

— Отпустишь? — говорит, слегка заплетаясь.

— Я тебя не держу, Тань. Куда тебе бежать-то? — произношу обреченно, — Я не смогу тебя сдать. И понимаю, почему Корнев не хочет. Ты не представляешь как у меня болит душа…

— Любишь его что ли?

— Да, — всхлипываю я.

— Ты думаешь, ему это поможет?

— Я уже вообще ничего не знаю. Но твоё дело самое важное, Таня. Если в первых случаях Корнев не засветился, то здесь он хорошо постарался, чтобы его привлекли…

— Хороший мужик, — шепчет Шуйко.

— Угу, — шмыгаю я.

Неделю спустя

Утренняя планерка проходит в штатном режиме. Сижу, откинувшись на стуле, слушаю монотонный гул голосов и смотрю под стол. У Пакетика новые шнурки на кедах, салатовые. Яркое пятно в серых буднях. Пустой взгляд переодически цепляет уставшие, хмурые лица моих коллег, зато Болдин очень активен и заряжен на продуктивную работу. Он громко называет моё имя, и я выпадаю из меланхоличной задумчивости.

— Что там у вас по Корневу? Всех проверили? — деловито спрашивает он.

— Да, — безэмоционально отвечаю я, — Совпадений пока нет.

— Да и хуй с ним, хватит сиськи мять! — Болдин машет рукой, — Скажи, чтобы написал, что с Семеновым был знаком и бывал у него дома, ещё до задержания. По второму, где пальцы невнятные — пусть отпишется, что знать его не знает. И давай бери Тактарова — его на взятке взяли. У тебя там работы: вагон и маленькая тележка.

— В смысле? — морщусь я.

— Повторная экспертиза без тебя пришла. Самоубийства стопроцентные. Куда нам эти Корневские ручки-крестики засунуть? В задницу? Напиши: провели проверку, состав преступления — отсутствует. Ещё не хватало сидеть, гадать и ерунду какую-то расследовать!

С одной стороны эти слова дают облегчение, с другой — нагоняют новую тоску. Я сдержано киваю и мысленно считаю дни, которые займет бумажная волокита. После всех отписок, Корнева придется отправить назад. Мне нужно успеть, чтобы не катать его по этапу просто так. Шуйко не верит мне на слово, хочет удостовериться, что её Ваньку и правда устроят в специальный реабилитационный центр. Потом обещала сдаться. Остается верить на слово ей. Есть ощущение, что я не имею права давить на неё.

Я ничего не буду говорить Корневу. Я не знаю как он отреагирует. Обрадуется и получит надежду, которая может не оправдаться или рассердится и попытается саботировать моё расследование. Наши регулярные встречи закончены, у меня больше нет повода к нему приходить, поэтому сегодняшнее свидание хотелось бы сделать особенным.

Моя сумка гораздо больше обычной, из толстого кожаного шоппера торчит угол выпирающего ноутбука и целая связка проводов. Всех, которые только удалось собрать. Длинной саблей выглядывает штатив, сверху — черный тряпичный чехол с видеокамерой. На входе вижу Михайлова и внутри себя улыбаюсь, но внешне — сдержана, или скорее — недовольна.

— Что-то ты долго, — говорит с улыбкой, а я лишь стискиваю губы в раздраженной гримасе.

— День — так себе, ношусь как белка, — говорю вскользь, пыхтя от тяжести, в одной руке — сумка, во второй — папка с бумагами, — Корнева привели уже?

— Ага, ждёт, — отвечает Палкан.

— Отстегни-ка мне его, — произношу невозмутимо, — И камеру не запирайте, у нас сегодня намечается тесный контакт!

— Чего это? — Михайлов удивленно на меня таращится.

— Полиграф! — говорю колко, киваю на сумку, а потом закатываю глаза, стараясь изобразить максимальное пренебрежение.

— А ты умеешь что ли? — щурится Палкан.

— Ага! — цокаю крайне иронично, пододвигаюсь к нему ближе, сбавляю голос на пару тонов и интригующе, но крайне брезгливо бормочу под нос, — Щербаков на больничный ушёл, всех перекинули на Ануфриева. Тот распизделся, что у него своей работы навалом. Болдину в лицо — да, да, Александр Иванович, а меня в коридоре отхуесосил…

Глаза Палкана загораются ярким блеском. Он большой любитель кулуарных разговоров. Проверить — никак, такие вопросы обсуждаются исключительно за спиной. По старой доброй традиции. А ему в дежурке всегда скучно.

— Болдин орёт — надо срочно, Ануфриев залупился и записал на вторник. Говорит, кому горит — езжайте к МВДшникам, делайте там. А мне же заняться больше нечем! Сами они не поедут, а мне пыжика со дня на день назад отправлять,— с каждым произнесенным словом уровень моей язвительности ползет вверх, — Это я его сейчас подключу. Зачитаю вопросы. И отправлю Щербакову, чтобы он расшифровал. С таким лицом, будто это мне больше всех надо и эту херню придумала я!

Последнюю фразу мурчу особенно ехидно.

— Дебилы, блядь — бросает Палкан шепотом, в сторону, но даже его усы сияют от подаренного ему удовольствия.

Я не знаю всплывет ли это когда-нибудь. Специально или случайно. Честно говоря, я в такой ситуации, что мне уже всё равно.

— Может, в соседнюю его перевести, под камеру?