Мы с Лехой ехали в Торжок совершенно по-другому поводу. Пропала бабушка с деменцией, я — на больничном с травмой, Лёха в отпуске — решили прокатиться. На подъезде к городу — отбой, нашлась живая, но замерзшая. Вздохнули, обрадовались и подумали, что можно заскочить к Королёвой, узнать как у неё дела. Просидели около часа, попили чай и собирались ехать домой. Сели в тачку, тронулись, но на выезде из двора притормозили, пропуская проезжающую машину. За рулем сидел Агапов, как только увидел меня — морду мгновенно перекосило, задергался, заглох, а потом сорвался с места с пробуксовкой. Тут на меня странно посмотрел уже Лёха, и молча завернул к гаражам, из которых выехал Агапов. На земле лежал совсем свежий, тонкий снег, длинная полоса от протекторов тянулась к одной из ржавых железок. Мы вышли, осмотрелись, переглянулись ещё раз. Из-под невысокого стального гаража выбивалась толстая заливка бетона. Я не вспомнил, был ли залит фундамент в прошлый раз, но заливать пол в такой крошечной засыпушке — максимально странно и дорого. Да и зачем? Судя по габаритам — машина туда не встанет, только если велосипед, холодильник и прочий хлам.
И я совершил ошибку. Позвонил Королёвой, спросил вскрывались ли именно эти гаражи-сараи, справа от её дома. Она сказала — частично, только те, чьих владельцев нашли, покрутились с газоанализатором, и стали отрабатывать другие места, хотя она говорила, что Кристина могла пойти в ту сторону, потому что недалеко от этого места родились котята. Королёва спросила, зачем мне это. Я ответил, что видел как из этих гаражей выехал Агапов и отправил её звонить следователю: сообщить эту информацию, чтобы её проверили. Но никакому следователю она не позвонила. Она снова позвонила мне. Чуть больше чем через час, мы с Лёхой ехали по трассе. Назад мы неслись как ужаленные. Десять вечера, город ещё не спит, а мы стоим над трупом с тридцатью ударами ножом, рядом со смеющейся в истерике женщиной. Мы даже не разговаривали, смотрели как валит снег, покрывает кровавую землю густым одеялом и скрывает следы наших ног. До сих пор не понимаю зачем я это сделал, но я подошел и начертил перчаткой крест на его лбу. В голове до сих пор звучит мой голос: «Минус один», сказанный с облегчением. За все раскрытые и нераскрытые дела, к которым я косвенно прикасался. У нас даже не было никаких сомнений — сдавать Королёву мы не собирались. По биллингу - она дома, нож мы увезли и выбросили. Тогда не было никак планов на то, что эти крестики со временем вырастут в целую серию.
Второй крестик был Лёхин. Есеня очень здорово меня с ним поймала, я не мог описать его, потому что не видел, а Лёха говорит, что с ним реально вышло фатально, потому что он не нарисованный, а случайно выбитый мужской печаткой. Когда он выехал на труп и увидел, отметил про себя: «Минус два», ещё не зная, кого убили. Он хороший опер, и довольно быстро установил и личность жертвы и личность убийцы. Но в дело снова вмешалась жалость. У погибшего в парке Сорокина нашлись очень неоднозначные и очень отвратительные детские видео в компе. Переписки — рай для педофила. Он знакомился с детьми под видом ровесников, обсуждал компьютерные игры и аниме, приглашал на встречи. Никого не убивал, но запугивал до смерти, дети не решались рассказать об этом даже родителям. А один решился. Папа создал страничку и сам написал Сорокину, обработал, дождался, когда тот пригласит его на встречу и забил насмерть. Лёхе было сложно. Помню его терзания по этому поводу. За это дело ему светила бы звездочка. А кому от этого будет лучше? Сорокин уже сдох, лучшего наказания для него не придумать, а отец мальчика сядет. Пришлось играть роль тупого опера. Следователем по делу был Черненко, который выдавил из себя только: «Хуёво…», получил втык от Болдина за висяк и набухался вместе с нами.
Потом наступили какие-то особенно тяжелые времена для нас обоих. У меня жесть по всем фронтам и ни одного поиска с удачным исходом, у Лёхи — мужик убивший жену и троих детей. Меня торкнула сильная депрессия, я стал много рефлексировать, смотрел на свою жизнь и люто её ненавидел. Ни жены, ни детей, ни нормальных отношений с родителями, в душе дыра и никакого чувства покоя. Каждый день думал о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы в тот злосчастный Новый год, Нинка не пошла бы на работу. Как бы сложилась жизнь людей, если бы на их пути не встретилось абсолютное зло и не забрало бы у них самое дорогое. Я четко осознавал, что не могу так жить, но не могу остановиться. Не могу простить, не могу смириться. В душе только боль и ненависть, разочарование в этом мире и вселенская необратимая несправедливость.
Шуйко всплыла как по заказу. Честно говоря, я не сильно выделял её из остальных родителей, но когда она позвонила мне, чтобы сдаться и рассказала, что она вычислила Кравченко по взгляду, я проникся к ней уважением. Минус три. Когда ехали, планировали закопать его где-нибудь в лесу, никто бы и искать не стал. Но я увидел, как изменились глаза Шуйко. Ей стало легче. Она убила тварь, которая разрушила её жизнь, выглядела сумасшедшей, но какой-то свободной. И я понял, что я тоже так хочу. Я тоже хочу убить и успокоиться. Хотя бы одного. Того, кто забрал у молодой девушки жизнь, а у маленького ребенка — детство, дочь родителей, бабушкину внучку. Просто хорошего человека.
Лёха был категорически против, но это моя жизнь, и я сам должен ей распоряжаться. Я дал себе несколько дней, чтобы подумать. В мертвой деревне мертвого Кравченко быстро бы не хватились. Я лежал, смотрел в потолок и размышлял над тем, что моя комната не сильно отличается от камеры, разве что можно не ходить раком, а свободная жизнь совсем не свободная, я не пользуюсь её благами, я не вижу в ней ни кайфа, ни смысла. В Камыши вернулся уже один, как следует наследил и поехал обратно. Лёха воспринял моё решение с трауром, сказал, что я абсолютно ебанутый, а мне стало немного спокойнее. Хотя бы от того, что не посадят ни Шуйко, ни Королёву. Мы снова забухали, чтобы как-то подбодрить его, сказал, что как только шлепну убийцу Нины, можно возвращаться назад. Хмельная фантазия подкидывала идеи, в прикол я надрал своих волос, наляпаял отпечатков пальцев грязными руками после селедки, бухой Лёха клялся, что сохранит их правильно, чтобы они остались читаемыми. Я не думал об этом всерьез, а вышло так, что потом и правда пригодилось.
На утро собрался, упаковал вещи, постригся и принялся ждать, когда меня арестуют. Но меня ждал сюрприз. Арестовывать меня никто не торопился. Полиция выехала на Кравченко, опросила женщин, бабок, похлопала глазами над следами протекторов неизвестной машины у дома — и на этом всё. Хотя у меня был зарегистрирован новый номер телефона — на моё имя, чтобы не терять их времени, я точно проехался под камерами на трассе, не скучивая номеров. Шли дни — ничего не происходило. Лёха говорил, что это знак, и мне надо быстренько рвануть заграницу, а я психовал ещё больше. Потому что совершено убийство, а преступник на свободе. В какой-то момент мне показалось, что у меня скоро поедет крыша и я выйду на улицу бороться с преступностью лично, показалось, что меня и правда было бы безопаснее изолировать от общества. А делать этого так никто и не собирался. Назад дороги уже не было, отпечатки все равно рано или поздно всплывут в базе, Лёха с тяжелым сердцем согласился принять меня подозреваемым на первой же мокрухе, чтобы я не мучался в ожидании. И — о чудо! Бытовуха, женщина убила сожителя за то, что тот развратил ее дочь. «Минус четыре!» — счастливо приговаривал я, радостно рисуя свой последний крестик. Вообще-то вешать на меня ещё и это не планировалось, я рассчитывал только на Королёву и Шуйко, но и эту дамочку тоже стало жалко, девчонке всего одиннадцать лет. Черненко был в курсе, сказал, что мы отмороженные, но накинул на меня висяк из парка, до кучи, уж больно похожи эпизоды.
Мысль о том, что я был не в себе, и мне следовало сначала полежать в клинике неврозов, а потом принимать такие решения пришла мне значительно позже. А тогда я был полностью спокоен и совершенно ничего не боялся. Мне казалось, в моей жизни появилась цель. В своих экспедициях я был полностью разочарован, я просто ждал, когда окажусь в Белом Лебеде. Я понимал, что это будет не просто: заключенные не собираются за просмотром фильмов или на прогулках. Обстоятельства должны были совпасть так, что меня должны либо переводить из камеры в камеру, пока я не окажусь с убийцей Нины, либо ждать, когда мы пересечемся на работе. С первым вариантом рисковать я не стал — велик риск загреметь в одиночку, второй — занял много времени. Но я тренировал в себе терпение. Жрал помои, качался, ходил из стороны в сторону и просто ждал, когда передо мной окажется человек с нужной фамилией на нашивке. Когда это случилось — я даже не поверил своим глазам. Вот этот? Дряхлый, хлюпкий, беззубый? Он забрал мою Нину? Я даже не успел испытать вспышки ярости, потому что слишком сильно растерялся. Возможность устроить потасовку и так крайне мала, я просто подлетел к нему и несколько раз сильно ударил в голову, но нужных эмоций не испытал. Не было ни эйфории, ни облегчения, ни той сумасшедшей радости, что я видел в глазах Королёвой и Шуйко. Думал, не вышло. Но на следующий день меня очень сильно тряхнули и сказали, что теперь на моем счету значится еще один человек. А облегчение так и не пришло. Вот тогда меня и накрыла волна осознания происходящего. Цели больше нет, как и выхода из моей клетки. Я пережил все этапы принятия и смирения, подумал, что вероятнее всего заслужил это. Ведь если бы не я — Королёва не стала бы убийцей, Шуйко бы сдалась и возможно уже отсидела, а так я подкинул в её шкаф грязный скелет, который будет преследовать её целую вечность. Еще и повязал с собой Лёху. Принятие сменялось периодической депрессией, я находился в эпицентре зла и не мог из него выбраться. Тогда и пришла идея рискнуть. Получится сбежать — хорошо, пристрелят — да и хер с ним.
