— Сорокин подавал признаки жизни? Стонал, хрипел, просил о помощи? — меня продолжает терроризировать монотонный мужской голос.

— Наверное, — бегло говорю я, и продолжаю слушать, как Есеня заходится в припадке, — Что-то бормотал, шевелился.

— Что вы сделали дальше?

— Ничего. Обошел его и пошел дальше.

— На какую улицу вы вышли по этой тропинке?

Бляяя. Вот оно им надо? Под руководством Черненко мы потрясающе отсняли нужный материал за пятнадцать минут и разошлись с миром.

— Ну я не помню, — прикладываю свободную руку к груди, говорю с нескрываемым отчаянием, — Я же не местный. Передвигаюсь по навигатору, для меня многие улицы выглядят одинаковыми.

— А у вас есть вопросы, Семён Сергеевич?

— Да, — кивает мужик, — Покажите…

— Слушайте, она у вас там сейчас умрет, — не выдерживаю я, смотрю на него как удав на кролика.

Группа опять оборачивается на мою алкоголичку.

— Есеня Петровна, у вас всё в порядке?

Из-за дерева появляется худая кисть, сначала машет ладошкой, потом показывает «класс». Ну какая дура… В груди снова щемит от невозможности подойти к ней, сначала наорать, а потом обнять её.

Я и правда цирковой, привязанный цепью медведь, вынужденный кататься перед публикой на велосипеде. Бегло отвечаю ещё на несколько каверзных вопросов, на которые не могу дать точного ответа. А потом мы собираемся и всей дружной компанией возвращаемся назад. Толпа разговаривает громче, чувствуется общее облегчение от сделанного дела. Есеня опять где-то мотается, вижу её лишь урывками, а внутри все так же кипит. На парковке, где стоит автозак и другие машины, наши ряды заметно редеют. Мужики снова останавливаются на перекур. Меня пока не пакуют, оставляют постоять и насладиться белым светом. Мой сопровождающий смеется, рассказывает парню в форме, что в выходной ездил на рыбалку и поймал воооо такую щуку. Теперь в воздухе дергается моя рука. Есеня наконец-то подходит ближе, останавливается совсем рядом. Смотрит на меня подозрительно грустно из-под своей странной шапки, и ничего не говорит. Как тут поговорить? Я внимательно рассматриваю её лицо, россыпь родинок, уставшие глаза и потрескавшиеся губы, а потом замечаю, как резко дергается её горло. Есеня на секунду прикладывает ладонь к губам, давит в себе рвотный позыв, прикрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, и возвращает руку в карман. Ресницы вибрируют, зрачки становятся влажными и взволнованными. Я видел её разной. Она точно трезвая и не с похмелья. Тааак…

Пугающая мысль проносится в моей голове шальной пулей. Я подозрительно свожу брови, не отводя от неё удивленного взгляда, приподнимаю их вверх, морщу нос и спускаюсь глазами ниже. Под увлекательный треп о рыбалке, смотрю на её широкую куртку в районе живота, потом — снова в глаза. Есеня довольно сильно закусывает нижнюю губу, втягивая её внутрь, и едва заметно кивает.

Охереть… Замираю, как вкопанный. Чувства проносятся как щелчки при смене кадров. Удивление. Смущение. Шок. Радость. Трепет. Страх. Восторг. Паника.

Гудит в ушах, будто кто-то рядом со мной выстрелил в воздух. Я даже не понимаю, что именно сейчас чувствую. Ощущения слишком быстро сменяют друг друга. Она знает, что я понял. Как жаль, что я совсем ничего не могу ей сказать. Не могу обнять её. Поцеловать. Сказать, что это просто потрясающая новость, и я очень счастлив. Вижу, как Есеню потряхивает, вижу, что ей страшно. Закрываю глаза, переминаюсь с ноги на ногу на месте, скованный болтливым амбалом, разворачиваю корпус, насколько это возможно, и отворачиваю голову от чужих людей.

— Я тебя люблю, — говорю беззвучно, одними губами. Очень спешно и скомкано, будто я что-то украл.

— И я тебя, — так же быстро и бесшумно отвечает Есеня, несколько раз взволнованно мотает головой и тоже отворачивается, чтобы не сверкать перед людьми выступившими слезами.

Есеня

Пять утра. Я лежу на влажной подушке и пустым взглядом смотрю в потолок. Беззвучные слёзы тонкими струйками стекают по моему уху и теряются в волосах и шее. В воздухе пахнет самым неприятным запахом — больницей. Даже запах СИЗО не кажется мне таким противным, а в последнее время — и вовсе навевает только приятные воспоминания.

Всё случилось очень быстро и незаметно. У меня ничего не болело, не кружилось и не тянуло. Я легла спать пораньше, даже не трогала телефон. А потом внезапно почувствовала под собой странную влагу. Провела пальцами — кровь. Пульс мгновенно подскочил под сотню, меня сковал тихий, немой ужас, с каждой секундой переходящий в довольно громкую истерику. Трясущимися руками набрала Скорую Помощь. Думала сразу отошьют, но нет — забрали. Привезли в больницу, где сонный дежурный врач осмотрел меня, вздохнул и отправил меня в процедурную, где такая же сонная медсестра поставила мне какой-то укол и дала таблетку. Меня определили в битком забитую палату, с единственной свободной кроватью, и сказали ждать утра. Больше никакой информации, ждем обход.

Этим утром у меня было назначено довольно много важных бумажных дел, которые горят по срокам. И по Корневу, и по взяточнику. Там ещё и по Шуйко пришло куча всего, а я ещё ничем не занималась. Но все эти проблемы отходят на второй план, потому что мне очень страшно. Мне никто ничего не объяснил — уже всё совсем плохо или это можно исправить витаминами и постельным режимом.

Вчера перед тем, как лечь спать я думала об этой беременности. Почему-то долго размышляла, хочу ли я этого ребенка. Во-первых, я в принципе никогда не хотела детей. Не потому что не люблю их, потому что мне страшно приводить их в этот мир. Во-вторых, надо помнить о том, кто его папа. Как к личности, к Корневу нет никаких претензий, вопросы — только к месту его нахождения. У меня высокий шанс стать матерью-одиночкой, родившей от пожизненно заключенного. Не знаю, что пугает больше: реакция моей семьи или поездка на длительные свидания с маленьким ребенком, которого нужно познакомить с папой. Отличное место для малыша.

Мне кажется, Корнев обрадовался. Лицо было очень смешным, немного испуганным, но таким взволнованным, трогательным и живым. Глаза блестели, сказал, что любит меня. Мне так хотелось крепко его обнять и рассказать обо всем подробно. Сейчас понимаю, что он мне так и не написал, сначала было не до этого, а теперь я крепко сжимаю в руке телефон и надеюсь, что он просто на радостях опять избил какого-нибудь уголовника и сидит в ШИЗО. Или нашлась его нычка. Других оправданий у меня для него нет.

Наверное, мне не стоило сомневаться, хочу ли я ребенка. Возможно, за такие мысли меня наказал бог, хоть я в него и не верю. Но сейчас готова поверить во что угодно.

Я в больнице четвертый день. Из хорошего — ХГЧ растет, кровило из-за эрозии шейки матки. Из плохого — у меня повышенный тонус и судя по показателям я продолжаю умирать. Хотя вроде бы много сплю, исправно пью лекарства и ем три раза в день. Видимо, не так быстро и не так легко исправить то, что разрушалось годами. Врач — очень жесткая женщина, чем-то похожа на меня, такая же худая и уставшая. Я её немного побаиваюсь и каждый раз с замиранием сердца реагирую на её приход в палату. Боюсь, что скажет что-нибудь неутешительное. Меня автоматически поставили на учет с диагнозом: угроза прерывания беременности, и попросили принести ксерокопии документов будущего отца, а так же его флюорографию и анализы на ВИЧ. Обхохочешься… Допустим, ксерокопии я возьму из дела, но справки нужны со свежей датой. На малолетку, которая не знает от кого беременна, я вроде не похожа, а ещё я заполняла свои данные, и в больнице знают, кем я работаю.

О работе вообще не хочется думать. Там меня прокляли до седьмого колена. Прав был Корнев, кому нужны мои жертвы? Если бы не он — уволилась бы одним днем, сразу после больничного. Не знаю, что там у него сейчас происходит, мне никто не звонит, а сама я не спрашиваю — мне же нельзя расстраиваться. Но сердце ноет и ноет. Вчера приезжал Пакет, привез мне одежду и продукты. Очень знатно охуел, приблизительно как мама с братом, которые у меня были позавчера. Я не сказала им от кого беременна, но их очень шокировал сам факт. Очевидно, что у меня никого нет. Хоть нанимай смазливого эскортника, чтобы меня не донимали расспросами, которые снова будут меня расстраивать.