— Да потому что мне надо было сесть! Ясно тебе? — рычу шепотом, крепко стискивая пальцы Есени, — Не на пятнадцать лет строгача — на пожизненное! У меня была договоренность с твоим Черненко — я беру на себя сразу всё, но с условием, что он договаривается, что я поеду именно в Белый Лебедь! Я всё равно там был, один хер — соучастник. Какая мне разница: два, три или четыре?

Пока она смотрит на меня как на сумасшедшего, удивленно вскинув брови, я не могу поверить, что я вообще это говорю, но у меня нет других идей, как притормозить Есеню.

— Что ты сейчас хочешь? Чтобы Черненко прижали? Чтобы «Эльзу» хлопнули за сфабрикованные и подброшенные на место преступления улики и раскрутили, для чего они там были нужны? — я продолжаю шипеть, не отрывая взгляда от её рассерженных, упрямых зрачков, — А меня отпиздили до такой степени, чтобы я рассказал следствию, для чего я рвался на пожизненное?

— Ты и так можешь рассказать об этом следствию…

— Да ты же уже всё поняла! Моя основная цель была там! — я цокаю и прикусываю губу, — Давай, подставь ещё и Аркадича, который не стал поднимать шумиху, опасаясь за свою жопу.

Сначала она смотрит на меня очень рассерженно, глаза сверкают, челюсть поджата, а потом веки медленно опускаются вниз. Губы теряют форму, плечи съезжают вниз, пальцы все ещё держатся за прутья, но уже вяло, без силы. Глубокий, дрожащий вдох — и я вновь под её прицелом.

— А как же мы? — говорит с явной обидой.

— Ну прости! — я стискиваю ее пальцы ещё крепче, — Кто же знал, что так случится! Послушай меня! Мне не вешали чужие убийства. Если ты рассчитываешь доказать мою невиновность — я тебя расстрою. Если люди начнут говорить, станет понятно, что я всё это организовал. Ты сделаешь только хуже, в добавок ко всему пострадают хорошие люди. Действительно хорошие. Которые не заслуживают провести свою жизнь с преступниками, террористами и убийцами.

— Повторяю: а как же мы? — её голос сбивается.

— Не знаю, — отвечаю едва слышно, отпускаю её руку и делаю шаг назад, — Будем жить моментом. Погуляем по гаражам и лесополосам, в сопровождении опергруппы. Посмотрим друг на друга под запись…

— А потом? — вижу, как её немного пьяные глаза становятся влажными, узкая полоса вдоль нижней губы трескается, и на коже появляется свежая сукровица.

— Будем жить как жили, — мрачно говорю я, — В любом случае и при любом исходе, я вернусь в Белый Лебедь. В гости тебя не зову. Первые десять лет отсидки длительные свидания не положены. Хотя, ты вроде на короткой ноге с Аркадичем, и имеешь хороший дар убеждения…

Чувствую, как она гаснет. Взгляд теряет остроту, становится неподвижным и пустым. Лицо серее обычного. Есеня закусывает щеки, и от этого скулы кажутся ещё резче и жестче. Я не чувствую в ней тепла, только тихую, смертельную, обреченную усталость.

— Кого он убил? Этот… — осторожно спрашивает Есеня.

— Сестру, — отвечаю сдержано, в сторону, — Единственного человека, который меня любил. Который заботился обо мне… Хлоп. И жизни навсегда разрушены. А он просто жил, как раньше. И даже в тюремных стенах — жил плохо, но жил…

— Когда? — произносит еле слышно.

— Судя по уголовному делу, примерно десятого января девяносто девятого. Она пропала в новогоднюю ночь. Все эти дни он держал её в подвале своего гаража. А потом убил, расчленил и закопал пакеты в лесу. Останки так и не нашли. Она никогда не будет захоронена, — мне очень сложно говорить об этом без эмоций, но я очень стараюсь, — Его взяли только через пятнадцать лет, и то случайно.

— Точно он? — тихо спрашивает Есеня.

— Угу. Он оставил на память трофеи. Среди вещей была её заколка и кольцо «Спаси и сохрани» — сглатываю я, — Не спасло и не сохранило… А ещё цветной тамагочи… Я просил его на Новый год…

Замолкаю. Делаю ещё один шаг назад. Чувствую, как об решетку бьется стекло — Есеня протягивает мне пятидесятиграммовый пузырек виски, наполненный примерно наполовину. Иногда её алкоголизм приходится к месту. Хлопаю горькую жидкость залпом и даже не морщусь. По гортани разливается горячее тепло, но в горле свербит не из-за этого. Слышу как шуршит бумажная пачка, и в след за алкоголем Есеня передает мне две маленьких подушечки мятной, жевательной резинки.

Какое-то время стоим молча, глядя в разные стороны, а потом наши глаза снова встречаются. И в этот раз я жалею, что на ней нет очков, и мне приходится видеть её глаза.

— Иди сюда, — говорит мягко.

Есеня дожидается, когда я подойду вплотную, двигается мне навстречу и опускает ладони на мою шею. Упираюсь в неё лбом, потом касаюсь губами. Поцелуй выходит медленным и тяжелым. Я чувствую солоноватый привкус её слёз, хотя она не плачет. Вернее, не всхлипывает. Стальная женщина. Внутри горько, хотя мне стало немного легче, потому что я ей рассказал.

— Ты поняла меня? — спрашиваю шепотом в её губы.

— Поняла, но…

— Без «но», хорошо? — я её обрываю.

— Хорошо, — шепчет после небольшой паузы, проходится пальцами по моим коротким волосам и опять меня целует.

Есеня

— Хорошо?

— Хорошо…

Абсолютно ничего хорошего. Я не согласна. Так не должно быть.

Теперь мне понятно почти всё. И в связи с этим, я не могу просто сидеть и ничего не делать. Допустим, я умалчиваю причастность к делу Лёхи Эльзовны, который по уверению Корнева, точно не причастен к ликвидациям. У меня не поворачивается язык называть это убийствами. Я могу сдать Черненко Болдину и развалить первые два эпизода, отделив их в отдельную серию, в надежде, что будут искать новых мифических преступников. Если я докажу, что третий и четвертый погибшие сами были преступниками, но умолчу о первом и втором, у Сергея останется два железобетонных эпизода, он запросит суд присяжных, а я буду очень просить брата, чтобы он поговорил со своими прокурорами, и Корневу запросили пятнадцать-восемнадцать лет… Четыре из которых он уже отсидел, и теоретически может освободиться досрочно за хорошее поведение. С учетом личностей жертв, благих мотивов и прочих слезливых факторов — шанс есть. Но мне придется сдать своего. Черненко любят в отделе. Меня просто сгнобят. И так многие смотрят на меня косо. А что, если не сдавать Черненко и попытаться пропихнуть версию, что Корнев испытывал такое глубокое чувство вины, что специально оговорил себя, чтобы получить максимальный срок? Тоже хуйня какая-то… Голова скоро взорвется. Мыслей так много, не понимаю, как правильно выстроить работу и за что хвататься. Ошибаться нельзя. Мне определенно нужно собрать доказательства вины всех четырех и параллельно найти останки их жертв. Не только по этим эпизодам, но и по делу сестры Корнева. Можно окончательно прощаться со сном. Но я не могу оставить его в Белом Лебеде.

Он сел на пожизненное специально, чтобы убить убийцу своей сестры. Я хочу за него замуж.

После бессонной ночи, происходящее вокруг кажется не совсем реальным. Пакет отпаивает меня кофе, и воняет на весь кабинет пирожками с рыбной консервой. Это бодрит. На планерке была ни жива, ни мертва, так что просьба о недельном отпуске за свой счет по состоянию здоровья выглядела очень реалистично. Болдин ворчал, но подписал. Пока я буду отсутствовать, отрабатывать наших липовых сокамерников поручили Хромуле. Он смотрел на меня так, будто готов убить, в итоге до сих пор не вернулся, наверное нервно курит с утратившим доверием Черненко.

Не успеваю подумать о них, как слышу в коридоре надвигающиеся голоса и тяжелые шаги. Я роняю голову на стол и прижимаюсь лбом к прохладному дереву. Дверь хлопает. Мужики замолкают. Я поднимаю голову, и окосевшими глазами наблюдаю за тем, как они рассаживаются по своим местам. Смотреть на Черненко особенно тяжело, так и тянет сказать, что он гадкая, подлая сука, и вцепиться ему в морду.

— Пришли мне список, что уже сделала, — недовольно произносит Хромуля.