— Слушай, Паш, — виновато говорю я, — Забей. Пакетик всё проверит. Будут совпадения — сообщит. Ты только Болдину не говори, что не сам этим занимаешься.

Уверена, с Черненко никаких проблем не будет. Он вообще очень деликатно помалкивает в последние дни.

— Угу. Спасибо, удружила, — бурчит под нос Хромуля.

— Ну что мне сдохнуть? — обижено вскрикиваю я, — Я спать не могу, у меня тахикардия, руки трясутся, бьет паничка!

— Лечись, лечись, — произносит так, будто желает мне не выздороветь, а умереть.

— Зачем это вообще надо? — Хромуля продолжает возмущаться, — Устроили какую-то херню! Я не понимаю, почему мы не можем списать это на ошибку лаборатории? Потерять эту долбанную ручку, и отправить Корнева назад?

— Ага, — Черненко очень воодушевленно машет головой.

— Кого ищем-то? А главное — нахера? Да я бы им премию и благодарность выписал, если бы ещё парочку таких Семеновых шлепнули!

— Согласен, — кивает Ромка.

— Вот и не ищи, — я робко улыбаюсь, — Занимайся своими делами. Пусть пока сидит. Вернусь — продолжу.

Хромуля хмыкает, но с облегчением, а потом пускает разговор в привычное русло ругани и жалоб. Голоса мужиков звучат фоном — жёстким и надёжно знакомым. Думаю о том, как поеду в СИЗО, бросаю беглый взгляд на пакет, стоящий на стуле. Ночью мне не спалось, около пяти утра я поднялась, чтобы приготовить картофельное пюре и пожарить кусочки куриного филе в панировке. Боже, храни круглосуточную доставку. Надеюсь, Корнев оценит. Но я повезу ему не только еду и свежее белье. Сегодня я протащу контрабанду: телефон. Корнев сидит с безопасными: политическими и экономическими, камера небольшая, трубок у них скорее всего нет. Я его еле туда засунула. Если бы Сергей оказался в другой камере, возможно у кого-нибудь из местных нашелся бы телефон, и он смог бы звонить мне, но я не хотела лишний раз подвергать его опасности.

Перед тем как выйти, переглядываюсь с Пакетом. Оставляю его за старшего: греть уши, разнюхивать и всячески мешаться.

Воздух сегодня морозный, а я так и не успела перебраться в куртку теплее, только укуталась в широкий свитер с воротом. Прикуриваю и быстро чеканю по асфальту. Слышу за спиной быстрые шаги, не притормаживаю, но оглядываюсь в пол оборота. За мной идёт Лёха. Кортизол в крови говорит: «Здравствуйте!», брехня про тремор тут же приобретает статус: «подтверждено».

— Привет! — он нагоняет меня, смотрит, как всегда, с улыбкой и немного смущенно, — Куда собралась?

— В СИЗО, — отвечаю ровно.

— О! Я тоже. Подкинешь?

Замечаю его цепкий и внимательный взгляд. Интересно, какой у меня? Я знаю, что он причастен. Но знает ли он, что я в курсе.

— А где твоя тачка? — говорю без эмоций и дымлю в его сторону.

— Колесо пробил. Сегодня на своих двоих, — Лёха растеряно улыбается.

— Ладно, — говорю тихо и щелкаю брелком, — Садись.

Лёха прыгает на пассажирское сиденье, немного сдвигает кресло, пристегивается. Мне некомфортно находиться с ним в одной машине, но я, с ледяным выражением лица завожу двигатель и выруливаю на дорогу. Чувствую, что он смотрит на меня, стараюсь выглядеть отрешенной.

— Ну как там твое дело? — так же спокойно спрашивает Лёха.

— Нормально, — я лениво жму плечами.

— Разговорился ваш Корнев?

— Разговорился… Наш Корнев…

В салоне становится слишком напряженно. Аттракцион невообразимого лицемерия. Но я уверенно кручу руль и монотонно смотрю на дорогу перед собой.

— И что говорит? — голос Лёхи звучит ниже обычного.

— Тайна следствия, Лёш, — отвечаю с ироничным смешком.

— М-м-м, — мычит многозначительно, достает из пачки сигарету, но не прикуривает, просто вертит между пальцами.

— С девушкой его познакомилась, — хмыкаю я, — Такая милашка. Жалко её… Вот любят бабы вестись на всяких уродов.

— Да я её знаю, — нервно цокает Лёха, — Соседка моя. Хорошая девчонка. Звонила мне недавно, консультировалась по одному вопросу…

— Как тесен мир! — я поворачиваю на него голову и широко улыбаюсь, гляжу на него немного дольше, чем должна была.

Он смотрит на меня настороженно, словно пытается понять, что именно я знаю. В его глазах мелькает короткая вспышка страха, тщательно спрятанная под профессиональной, дежурной усмешкой.

— Ну да, — бормочет он, — Тесен...

Я киваю и возвращаю взгляд к дороге. На перекрёстке горит красный. Машина плавно останавливается, но я давлю на тормоз сильнее, чем нужно, Лёха дергается вперёд и зло фыркает. Чтобы больше не разговаривать, я тянусь к магнитоле, щелкаю кнопкой, верчу колёсиком громкости до упора. Через секунду из динамиков выстреливает гитарный рифф AC/DC. Звук громкий и грязный, моя хреновая колонка не тянет. Лёха вздрагивает, морщится, как будто его ударило током. Жаль нельзя сделать ещё громче. Я не знаю почему я на него злюсь. Корнев убеждал меня, что Лёха ни при чем, и не сделал ему ничего, кроме добра. Скорее всего, я не могу себя сдержать, потому что хочу сидеть в своей старой, раздолбанной тачке и слушать AC/DC совсем не с ним, а с другим человеком. Все продолжают жить: и Черненко, и Лёха, и барашка - Эльза. Даже я. А где-то, совсем рядом, среди темных, серых стен, пропахших плесенью, жизнь остановилась.

Касаюсь ладонями заросшего лица, мягко скольжу языком по горячим губам. Сегодня поцелуи со вкусом чеснока, но Корнев был жутко доволен, что впервые за долгое время ест настоящую домашнюю еду. Уверена, это было намного хуже бургеров или солянки с гренками, но он уверял меня в обратном. Металл между нами всё такой же холодный и шероховатый, наручники лязгают о трубу, Корнев пытается притянуть меня ближе, подозреваю, что скоро на моих щеках появятся синяки или вмятины.

— Только спрячь телефон нормально, — шепчу я.

— Угу, — мурлычет Сергей, не отрываясь от моих губ.

— Тебя проконсультировать по этому вопросу?

— Не надо, — он растягивается в кривой усмешке, и снова меня чмокает.

— Меня не будет чуть больше недели, — я все-таки отодвигаюсь от решетки, заглядываю ему в глаза, — Пиши мне.

— Чем будешь заниматься? — спрашивает подозрительно и глядит на меня в упор, зацепившись пальцами за мой свитер.

— Мне нужно удалить кисту. Срочно, — я виновато вскидываю брови и прикусываю губу, — Врач говорит, ждать больше нельзя.

Мне не стыдно ему врать. У всех свои недостатки. Он — каратель, я — врушка.

— Болит? — произносит заботливо.

— Нет, — мягко отвечаю я, — Но давай я не буду посвящать тебя в эти подробности…

— У тебя есть кто-то, кто о тебе позаботится? — говорит Сергей.

Я просто киваю. Быстро и взволнованно. Глажу его по голове. Эта фраза снова наворотила в моей груди какой-то переполох, хотя ничего сверхъестественного он мне не сказал.

Я снова наклоняюсь ближе, касаюсь его губ, потом — слегка солоноватой кожи щеки, скулы, виска, и возвращаюсь к губам. Мягкий поцелуй сменяется быстрым и очень горячим. В свитере жарко. Я чувствую, как между нами дрожит металл, как натягиваются мышцы на его руках — он рвётся ко мне, но наручники слишком сильно его сковывают. Целую его глубже. Корнев тяжело дышит, будто пытается втянуть меня вместе с воздухом. Я скольжу пальцами вниз, прохожусь по его груди, мышцам живота, и ползу ещё ниже. Мягкая хватка ловит его возбуждение. Корнев шипит и пытается выкрутиться, но далеко ему не уйти — он пристегнут. Но он старается. В какой-то момент моя попытка тюремного соблазнения и его борьба — перерастают в тихий хохот по разные стороны решетки. Сергей заглядывает мне через плечо, смотрит на дверь и поджимает губы.

— Как я пойду обратно? — смеется Корнев.

— Немного веселее, чем шёл сюда, — я тоже смеюсь, ловлю на себе яркий, искрящийся взгляд.

— Я уверен, такого СИЗО еще не видело, — он пододвигается ко мне ближе, ржет в мои губы и перестает бороться, — Какая же ты у меня ебанутая, Есеня.

— И это я ещё трезвая! — гордо заявляю я, и чувствую как его ладонь отпускает мою руку и тянется к резинке моих спортивных серых штанов.