— Конечно, проводила! — хотелось сказать уверено, но из-за заложенного носа вышло очень гундосо.

— Учти: однажды тебя хлопнут, — а вот Корневу удалось произнести это уверено.

— Не думаю, — отвечаю с ухмылкой.

— Ты слабая и неподготовленная, у тебя нет мышечной массы, уверен, ты не простроишь в планке и минуту.

— Зато я прекрасно бегаю и стреляю.

— Молодец! — недоверчиво цокает Корнев, — Вот и бегай. По утрам. И стреляй в тире.

— Спасибо за ценные рекомендации, товарищ арестант, но со своей жизнью я разберусь сама.

— Ты тратишь свое время и здоровье, а могла бы уже склеить какого-нибудь мажорика, выйти замуж и родить ребенка, — Корнев не унимается со своей моралью.

— Я выполняю более важную функцию, — шиплю я, — Делаю этот мир чище. А детей — вообще не хочу.

— Делай мир чище, выходя на субботники, — злобно хмурится Сергей, — Мужики как-нибудь без тебя разберутся с преступниками. А про детей — зря, они прикольные.

— У тебя есть дети? — вклиниваюсь в этот спич и смотрю на него напряженно.

— Нет, — довольно грубо отвечает Корнев.

— А были? — спрашиваю жестко и хрипло.

Этот вопрос приводит его в тихое бешенство. Дыхание медленное, но глубокое, зрачки расширены, губы стянуты в тонкую линию. Похоже, попала.

— Мимо, — собрано отвечает Сергей.

Между нами опять возникает пауза. Взгляды бьются друг в друга, плечи обоих напряжены. Свет лампы режет глаза и отбрасывает на лицо Сергея чёткие тёмные тени — скулы кажутся ещё резче, губы — ещё тоньше, его зелёные глаза не отпускают. Истлевшая сигарета жжет палец, я дергаю рукой и сбрасываю дымящийся фильтр на стол.

— На сегодня закончим, — довольно нагло говорит Сергей.

— Мне кажется, такие вопросы решаешь не ты! — произношу возмущенно.

— Отлежись пару дней. Мне тоже нужна передышка.

— А ты, наверное, очень устал? — говорю с иронией.

— Нет, товарищ следователь, ты забираешь меня на один или два часа в день, благодаря этому, меня не ставят в рабочий график, и мне приходится до отбоя куковать на ногах, расхаживая из стороны в сторону в крошечной камере.

— Довольно справедливое наказание для убийцы четверых человек, не считаешь? — я приподнимаю брови вверх.

— Пятерых, — Корнев давится смешком, а глаза все таки же ясные.

— Что? — из горла вылетает новый лай, зрачки широко распахиваются.

— А думаешь, что ты — хороший следак, — улыбается Корнев, — Ищи лучше. Всё прямо под носом.

— Ты хочешь признаться ещё в одном преступлении?

— Нет. Каком? — он дразнит меня.

— Пятом, — я хлопаю глазами.

— Каком ещё пятом? Не помню, чтобы говорил такое. Вот зря ты, Петровна, не носишь с собой протокол…

— Еще раз так меня назовёшь — получишь неприятный сюрприз в еде, — говорю злобно.

— Ты можешь принести мне какой-нибудь нормальный суп? — мягко спрашивает Корнев.

— Ты развел меня по поводу пятого эпизода или нет? — я всё ещё морщусь.

— Тебе бы с этими справиться, — Корнев довольно поджимает губы.

— Сергей!

— Да, товарищ Есеня…

Горло першит, меня застигает приступ удушливого кашля. Гавкаю так, что к глазам подступают слёзы и в легких катастрофически не хватает воздуха.

— Сейчас бы еще покурить, да? — ядовито шепчет Корнев, а потом продевает свою руку через решетку.

Браслет натягивается, стучит о металл, Корнев разворачивает кисть, открывает ладонь и два раза дергает пальцами вверх.

Что это? Я по очереди удивленно смотрю то на его руку, то на его лицо. Корнев опять играет пальцами. Я не понимаю, что он просит. Может думает, что его слушают? Беру ручку и прокатываю её к краю стола. Тянусь за блокнотом, параллельно слышу, как ручка катится обратно. Оставляю блокнот в покое и подозрительно на него кошусь.

— Руку дай, — тихо говорит Корнев.

— Что? — бормочу сердито.

— Давай сюда…

Я медлю. Это уже какая-то фантастическая наглость. Но интерес берет верх. Едва касясь, я опускаю свою кисть.

Его пальцы уверено охватывают мою руку, от неожиданности резко дергается сердце и ладонь. Корнев слегка сжимает её, а потом мягко проводит по ней, будто проверяет мою реакцию, но в глаза не смотрит — только вниз, на наши руки. Затем он переворачивает мою кисть, медленно надавливает на подушечки пальцев, круговыми движениями массирует основания, идёт выше, задерживается между большим и указательным. Надавливает, меняет силу давления и попадает точно в болевую точку. С моих губ слетает шипение. Корнев не поднимает взгляд. Около минуты терроризирует эту точку, а потом отпускает. Его пальцы проходят вдоль сухожилий прямо к запястью. Там он тоже нащупывает что-то очень болезненное и давит туда. Не сразу замечаю, что в горле свербит чуть меньше. Пальцы Корнева всё ещё на моем запястье. А потом резкий контраст — он перестает давить, но не отпускает, только едва касается, оставляя мою ладонь раскрытой, словно предлагает выбор — остаться или забрать руку. Мы оба ловим эту паузу, а потом я медленно подтягиваю ладонь к себе.

— Снимает отёк, — Корнев поднимает на меня хитрые глаза, — Хоть какой-то плюс в заключении. Можно читать разную всячину и находить в себе новые таланты.

— Что ещё лечишь? — говорю борзо, но не так хрипло.

— Могу показать точку, снимающую сексуальное напряжение, — отвечает с виноватой улыбкой, — Больше пока ничего не пригодилось.

Цыкаю, откидываюсь на стуле, собираю блокнот, зажигалку и сигареты, распихиваю их по карманом.

— Не скучайте, осужденный Корнев, — я поднимаюсь из-за стола, — Приду послезавтра.

— Буду ждать вас с супом, — добродушно произносит Сергей.

Я фыркаю и иду к двери.

Два стука, щелчок — и я в узком коридоре. Длинный холодный лабиринт — и я на улице. Воздух встречает прохладным запахом осени. Рука сжимает в кармане картонную пачку. Достаю её автоматически, чувствую как к горлу снова подкатывает. Думаю, во время болезни, и правда, лучше не курить. Пальцы тащат пачку обратно.

На заднем сиденье служебного автомобиля достаю свой телефон. Сначала проверяю сообщения, спешно печатаю ответы и собираюсь вернуть телефон на место. Но потом зависаю над вкладкой браузера. Большой палец быстро топает по экрану:

«Точки на теле, снимающие сексуальное напряжение».

Сергей Корнев

Странно. Два дня вышли точно такими же, как любые другие в последние несколько лет, а ощущения совсем иные. Распорядок привычный. Лязканье метала, лай собак, пустые помещения. Был душ и прогулка. А ещё мастерская. Руки досконально знают свою работу: дерево, наждачка, маленькие детали для шахматных фигур. Ничего выдающегося, но держит голову и тело в порядке. Из литературы выбрал медицинский справочник, просто для разнообразия. Ночью — беспокойный сон при свете лампы. Странно, что Есеня вчера не пришла, вроде договаривались на однодневный перерыв. Вряд ли уехала, скорее совсем слегла.

Есть ощущение, что зря я вспомнил вкус нормальной еды и волнение от присутствия в темном помещении привлекательной девушки.

Кстати, отличная идея — шлепнуть ей отвод на фоне личной заинтересованности в ходе дела. Не представляю, как ещё от неё избавиться.

ФСИН-письмо разрывается в истерике, братка в панике. Милая тридцатилетняя одинокая мама двоих ангелочков Эльза пишет мне длинные, трогательные письма. Но это для проверяющих, а если читать в каждом слове третью-первую-третью-вторую буквы, то сразу понятно, что наше дело запахло жареным, и мой компаньон крупно меня подставил. Сказочный мудозвон. Как теперь это разгребать? Голова кругом.

Есеня странная. Есть в ней и хорошее чутье, и острый, цепкий ум, а убийцу во мне не видит. Вот бы было весело, если бы моё дело тогда вела она, а не Черненко, но слава богу, на тот момент Есеня была ещё зеленая. А теперь приехала и пытается разворотить улей. Моя учительница по русскому языку и литературе, Ирина Ивановна, говорила: «Эх, Серёжа, знаю же, что ты накуролесил, а смотрю в твои глаза и всё тебе прощаю». Похоже, здесь такая же история.