Вчера перед сном представлял, что мы встретились при других обстоятельствах, лет пять-шесть тому назад. Есеня пила в баре с подругами, я подошёл познакомиться. Успокоительная точка не сработала, я просыпался пять или шесть раз за ночь. Под утро немного отпустило. А сейчас отжимаюсь, закрываю глаза, а в голове несутся картинки, как я тяну её за руку к решетке и холодная сталь впивается в наши ребра и лица.

Лязг железа всегда звучит одинаково — коротко, ржаво и злобно. Сначала дергается задвижка окошка, металлический визг свистит по направляющим. Потом — сухой удар ключа в замке и тяжёлое дыхание двери, когда её тянут на себя. Я резко поднимаюсь на ноги, занимая стандартное место у стены, сначала лицом к стене, демонстрируя пустые руки, потом, по команде — лицом к выходу. За железной решеткой появляются конвоиры, пёс срывается с места, громко лязгает зубами и лает, будто вот-вот меня развёт. Я громко чеканю ежедневное приветствие, которое плотно впечаталось в мой мозг.

— Здравия желаю, гражданин начальник. Осужденный Корнев Сергей Владимирович, тысяча девятьсот девяносто третьего года рождения. Осужден по статье 105 УК РФ, пункт «а» и пункт «д» — убийство двух и более лиц, с особой жестокостью. Убил четверых человек. Семнадцатого октября две тысячи двадцать второго года приговорен к пожизненному заключению.

Язык заплетается о зубы, набирая высокую скорость. Калмых устало хмыкает.

— На выход.

Подхожу к двери, разворачиваюсь, наклоняюсь, просовываю руки в щель. Клетка открывается, по спине хлопает чужая рука, тащусь вперед до упора головой в стену. Ощупывают, и погнали. Двигаюсь раком на встречу следачке, в задницу дышит собака.

Стол в ПКТ всё ещё приставлен к камере, Есени нет. Но сегодня мне цепляют только одну руку — левую. В голове сразу мелькают идеи, что можно успеть сделать правой. Вот не зря нас застегивают, разве можно нас выпускать к людям?

Она приходит минут через двадцать, хотя, я готов ждать дольше, лишь бы посидеть. Входит — и камера становится комнатой. В воздухе пахнет едой и парфюмом, подозрительные голубые глаза привычно осматривают меня с головы до ног. Не выдерживаю — улыбаюсь. Сегодня еда без пакета. В правой руке Есени круглый, картонный бочонок с пластиковой, прозрачной крышкой, над ним коробочка. В левой — папка. Контейнеры ставятся на стол и двигаются к решетке. Судя по запаху, там что-то с копченостями, солянка или гороховый с ребрами. Под бесцветной крышкой прямоугольного бокса — маленький контейнер сметаны и румяные жареные гренки, сверху — самодельная, скрученная из картона ложка. А ведь могла принести мне пирожков из столовой, я и им был бы рад.

— Доброе утро, Сереженька, — комично-ласково произносит Есеня.

— Доброе утро, любимая, — мягко тяну я, разглядывая еду, но счастливые глаза все-таки отрываю, — Хорошо выглядишь, выспалась?

— Выспалась, — Есеня вальяжно располагается за столом, голос почти нормальный, но немного ниже, чем обычно.

— Я принесла твои долгожданные протоколы.

— Я догадался, — киваю я.

— Ешь и приступим, — она садится в пол оборота, чтобы меня не смущать.

Тянусь к коробкам. Бочонок не пройдет сквозь решетки, придется есть, прижимаясь лицом к металу. Дофантазировался. Пытаюсь приспособиться, каждое движение медленное и осторожное, ложка гнется, но держится. Я подтягиваю её к губам, втягиваю воздух вместе с запахом — и только потом отправляю в рот. Солянка — божественна, гренки — выше всяких повал. Ем медленно, смакуя каждый грамм.

— Такой горячий, — говорю с наслаждением, сам себе, но Есеня тут же отзывается.

— Попросила разогреть в служебной микроволновке, — говорит с улыбкой, но злобно.

— Они подумают, что ты на меня запала.

— Не мечтай, — хмыкает она, — Вот не был бы ты убийцей…

Увы…

Праздничное настроение за завтраком немного омрачается. Между нами сразу не было никакой субординации, но должен признать, грань «следователь— заключенный» Есеня стерла очень умело. Я вроде подыгрывал ей, но что-то пошло не так.

Последние ложки выходят самыми неторопливыми. Выдыхаю, провожу языком по зубам, будто закрываю трапезу точкой. Бурчу под нос благодарности, сдвигаю контейнеры вбок, Есеня молча отправляет их на пол и раскрывает свою папку. Она протягивает мне кипу листов печатного текста и ручку.

Первые страницы читаю очень внимательно, буквально сканируя каждое слово, но чем дальше изучаю, тем яснее становится, что память у Есени прекрасная. Она практически ничего не записывала, но на бумаге мои показания отражены почти дословно. Давненько я этого не делал, но руки ещё помнят, как подписывать бумаги. Долго и размашисто переписываю доносящийся из головы текст, о том, что с моих слов всё записано верно, ставлю подписи и возвращаюсь бумаги и ручку назад.

— Как хорошо, что тебя всё устроило.

— Рад, что ты не стала сочинять от себя, — возвращаю ей ехидный взгляд, — Чем займемся дальше? Приступим к третьему делу?

— Не сегодня, — показушно зевает Есеня, — У нас ещё куча времени. Я пробуду здесь ещё шесть дней…

Шесть дней. Я напряженно перевожу взгляд на дверь.

— А потом прокатимся, — добавляет Есеня.

— Куда? — спрашиваю острожно, хотя я знаю куда.

— Сначала в Москву. А потом по местам твоей боевой славы.

— Зачем? — произношу вкрадчиво.

— Я же тебе говорила. К майору Черненко очень много вопросов. Начинаем дело с начала. Будем проводить следственные эксперименты. Тебе не хочется сменить обстановку?

— Нет, не хочется, — шиплю я, — Зачем ты дергаешь меня с места? Думаешь, это крутое приключение? Неужели ты не понимаешь, что я буду показывать ровно то же, что в прошлый раз?

— Показывай, — Есеня равнодушно жмет плечами.

— У тебя преступники закончились? Ты занимаешься полной херней, пока другим людям действительно нужна твоя помощь…

— Повторяю: ты такие вопросы не решаешь, — ядовито говорит Есеня, — Куда повезли — туда и едешь!

— Повторяю: я не хочу работать с тобой, оформи мне ходатайство, что я прошу заменить мне следователя. Хотя, нет, я отправлю его сам, — чеканю жестко.

— Я думала, мы нашли общий язык, — цокает Есеня, — И довольно неплохо ладим. Спойлер: меня всё равно не заменят.

— Заменят, — хмыкаю я, — Я напишу, что у меня возникли к тебе чувства, и твои длинные ноги и острые ключицы отвлекают меня от дел.

— Что-то я не заметила, чтобы они тебя отвлекали, — рычит и стреляет в меня глазами.

— Вот поэтому я и не хочу работать с таким хреновым следователем!

— Ты оскорбляешь меня, Корнев! — Есеня вскипает в секунду, говорит негромко, но очень стервозно, поднимается из-за стола и упирается ладонями в столешницу, — Ты знаешь, какие дела я вела? Каких ловила преступников? Ты, со своими четырьмя несчастными жмуриками — маленький и ласковый щенок! Срать я хотела на них, и на то, столько ударов им нанесли, понял?

Кажется, кто-то сейчас наговорит на рапорт об увольнении.

— Уверена, что ни один из них не был нормальным! Нутром чую! Ты думаешь, я не найду, с кем ты работал? Не поймаю тебя на укрывательстве? Мне бы в жизни не дали такую шнягу, если бы шеф не видел, что у меня совсем потек бачок! — обычно бледное лицо покрывается красными пятнами, брови перекошены, губы с трещинами злобно выплевывают каждую букву, — Ты когда-нибудь видел расчлененные детские тела, Корнев? Сообщал родителям о смерти? Или видел труп беременной женщины? Допрашивал, пойманную шваль, которая ни о чем не жалеет?

Она яростно наклоняется ко мне, буравя меня тяжелым взглядом.

— Успокойся, что так завелась? Я же специально… — говорю шепотом и тоже приподнимаюсь, выставляя между решетками свободную ладонь.

— Я работала не для того, чтобы какой-то сомнительный пыжик, ставил под сомнения мою компетенцию! Мне не нужны твои показания, меня интересует только реакция на ситуации. И, прости, но на особо опасного преступника ты пока не тянешь, как бы не старался. Про то, что ты убил их без умысла и по пьяне — можешь рассказывать своей маме и бабушке! И я готова поставить свою задницу, что это твой подельник наносил тридцать ударов ножом, хотя уверена, что ты был там, и точно причастен к ликвидации этих уродов. Не сомневайся, я припру тебя к стенке, разворочу эти дела, перекопаю их сраные гаражи и дачи, раскручу тачки по винтикам, и найду к чьим пропажам они причастны!