— Она здесь больше не проживает, — хмыкает Шуйко, — Куда давать-то?

— Дарья может написать его по новому месту жительства, — тут же нахожусь я, — Продиктуйте мне её телефон, я свяжусь с ней сама.

— Нету у меня, — бегло говорит женщина, — Не общаемся. Уехала она.

— Куда?

— Не знаю. Сказала замуж вышла, ребенка родила…

— Брехня! — тут же давлю я.

От этой матери идёт совершенно другая энергетика, злая и колючая, так что могу себе позволить.

— В базах нет записей, что Дарья выходила замуж или рожала детей.

Вообще-то, это чистой воды пиздеж, естественно эту информацию я не проверяла, но держусь уверенно.

— В заявлении вы писали, что у Дарьи не было причины убегать из дома, она была слишком легко одета и не взяла с собой личные вещи или деньги.

— И что? — нагло говорит женщина, глядя мне прямо в глаза, — А потом позвонила и сказала, что с ней все хорошо, чтобы её не искали.

— Не вспомните когда?

— Не вспомню, — она цокает.

— Зато я вспомню. Через неделю после того, как убили вашего соседа Кравченко. Громкое событие для такой маленькой деревушки, не правда ли? Как тут забыть?

При упоминании Кравченко тут же меняется. Красное лицо становится ещё красней, рот схлопывается в тонкую полосу, брови злобно морщатся. Я считываю каждое микродвижение ее мимики и прихожу в ещё больший ужас.

— От меня вы что хотите? — хмыкает Шуйко, — Вы — полиция, вы и ищите!

— Так мы ищем! — возмущаюсь я.

— Ахахахаха! — из неё вырывается какой-то очень громкий, гортанный и очень пугающий хохот, — Знаю я, как вы ищете! Совершеннолетняя? Совершеннолетняя! Паспорт с собой? С собой! Сбежала из глуши навстречу новой жизни!

— Не обобщайте, если у вас здесь никому ничего не надо — это ещё ни о чем не говорит! — хмурюсь я.

— Да все вы одинаковые! — гаркает Шуйко.

— Поэтому будем звонить Сергею Корневу? — я сверлю её свирепым взглядом, — Пусть приедет и разберется не по закону, а по справедливости?

— Не знаю, кто такой, — Шуйко отводит от меня грозный взгляд. Но я вижу, что она прекрасно знает, кто он такой.

— Очень известный в узких кругах филантроп! — рычу я, — За тебя сидит, мамаша! Хоть бы шерстяных носков ему навязала и отправила. Или чиркнула письмо… Неудобно как-то получается…

— Чего? — очень показушно вскрикивает женщина.

— За здравие стоит? — я киваю головой на небольшой трельяж. В рамке фотография совсем молодой девчонки со светлыми волосами. Рядом в рюмке стоит незаженная церковная свеча.

— А как же! — Шуйко смотрит на меня, как на врага народа, кажется, вот-вот бросится.

— Не стыдно? — я отвечаю ей тем же взглядом, — Твоя же дочь. Даже могилы нормальной не будет, а тебе — лишь бы под следствие не попасть.

— Что несешь, соплячка? — Шуйко становится совсем пунцовой и раздувается в размерах в несколько раз.

— Это ты Кравченко убила! — уверенно говорю я и пячусь, — Много ударов. Со спины. Под шумок сообщила, что дочь нашлась, чтобы у тебя мотива не было. Может быть и связали бы, но там уже Корнев нашелся.

— А ты докажи! — шипит Шуйко.

А что мне доказывать? Все ясно, как белый день. Ещё до того, как я вошла в дом. У крыльца, около стопки влажных дров, рядом с ведром с жуком, стоит новенький топор. Современный. Дорогой, туристический. Ставлю руку — походный топор Корнева, для поисковых экспедиций. А её старый, деревенский лежит в вещдоках.

— Ну сколько тебе дадут? — смотрю на неё, скорбно сводя брови, — Пять-семь лет женской колонии? А может и оправдают, если ты запросишь присяжных. Там все взрослые люди, у всех дети… А Корнев из-за вас никогда не выйдет… Ты понимаешь, нет? У человека больше нет жизни, и уже не будет. Неужели настолько страшно взять на себя свою ответственность?

Молчит, дуется, думает о чем-то.

— У меня сын инвалид, — Шуйко говорит медленнее и спокойнее, — В больнице сейчас, на реабилитации. Кто за ним будет смотреть?

— Ну почему же ты просто не сдала Кравченко полиции? — возмущено причитаю я, — Как ты могла? А если это не он?

— Не смогла, — она быстро мотает головой, — Он это, он! Времени много уже прошло, а он встретился мне, остановился, посмотрел… Знаешь… Как зверь… — её голос срывается, — Улыбнулся злорадно. Люди так не улыбаются. Как дьявол. С насмешкой над моим горем. Спросил, не нашлась ли Даша. А глаза — прямо горели. Лицо противное, сальное. Я все места не могла себе найти, представляла, что моя Дашка чувствовала, как страшно ей было, больно. Рыдала, а потом дождалась темна, и …

В голове что-то противно пищит, чувствую, как с каждой секундой в ней расползается мутное, вязкое пятно. Осознание. Которое невозможно принять.

— А Корнев откуда взялся? — я прикладываю руку к губам, вздыхаю, отвожу взгляд к окну.

— Сама позвонила. Не знала кому звонить. Он же приезжал Дашку искать, звонил потом, интересовался новостями. Неравнодушный такой, много со мной разговаривал. С ним ещё друг был, полицейский. Я хотела сдаться. А они приехали, и … Пожалел он меня что ли… Ваньку пожалел. Он же маленький ещё, восемь лет...

Из меня вырывается горький, обреченный всхлип. Я присаживаюсь на старый, узкий диван, прикрываю лицо руками. Мне очень её жалко, как и её маленького Ваньку, не смотря на то, что мы только что друг на друга орали. Я прекрасно понимаю ее чувства, которые с годами не притупляются. Мои чувства с самого начала подсказывали мне, что судя по травмам — мотивы глубоко личные, даже у неравнодушного мстителя таких быть не может. Даже если это не Корнев, а Лёха или кто-то вроде него. После разговора с Королёвой я была уверена, что она принимала участие в ликвидации, но я думала, что Корнев ей помогал. Заманивал, держал… А теперь я сомневаюсь, присутствовал ли он при этом процессе, или ему просто позвонила убитая горем женщина в панике, как единственному человеку, который был неравнодушен к её беде. А они с Лёхой просто помогли замести следы.

До меня только сейчас доходит смысл происходящего. Чтобы вытащить Корнева, мне нужно переложить ответственность на других людей. Было бы замечательно, если бы виновными оказались Лёха, Черненко или Хромуля. Да кто угодно! Только не убитые горем родители, которые и так одной ногой в аду. Я видела только двоих, и пока не знаю, что происходит в остальных семьях. Есть ли там ещё дети, есть ли отцы? Куда они отправятся, если задержат мать?

Чувствую, что кислорода в легких так мало, будто кто-то сжал грудь ремнем, и глубоко хватаю ртом воздух. Горло сжимает судорогой. Слезы крупными горошинами текут мне в ладони. Пытаюсь вдохнуть, но получается какой-то короткий всхлип, похожий на сиплый, лающий кашель. Пальцы дрожат, в глазах темнеет. В груди что-то скручивается, словно что-то вцепилось в меня изнутри и тянет вниз.

— Девка, ты чего… — голос Шуйко доносится над ухом. Такой же нервный и взвинченный, но сейчас мне не до неё.

Ничего. Я не понимаю, что мне делать. Как я ему помогу? Как я посажу всех этих людей?

Воздуха совсем нет. Кажется, я сейчас задохнусь от злости, жалости и этой безысходной, тупой усталости, что застряла где-то между рёбер. Мир вокруг плывёт. Мелькают образы: топор, фотография девчонки, свеча в рюмке, красное лицо Шуйко, Корнев за решёткой, его взгляд, и все фразы которые он мне говорил, когда просил ничего не ворошить. Крики, опознания, следственные эксперименты, очные ставки, первый поцелуй через решетку, признания в любви, красные тапочки Королёвой, руки ошпаренные маслом над сковородой с кусочками курицы, последний поцелуй через другую решетку, запахи еды и сырости, гудящая лампа.

Колени вибрируют и трясутся, я опираюсь ладонями в шершавую поверхность дивана и оседаю на пол. Я не чувствую тела — только дрожь. Воздух сжимается в ком, который невозможно проглотить. Легкие не слушаются. Вдох короткий и прерывистый, выдох как звонкий стон. Плечи ходят ходуном, горло режет изнутри. Я не плачу — я разрываюсь. Слезы льются без звука, горячие, солёные, будто сквозь кожу, до самого мяса. Из груди вырываются какие-то обрывки дыхания, всхлипы, звуки, которые нельзя описать словами. Это не крик — это сдавленное, беспомощное хрипение, когда тело не выдерживает того, что не может выразить.