Дни тянутся подозрительно долго. Не понимаю, почему меня все ещё не отправляют назад, но в душе радуюсь. У нас есть возможность переписываться по телефону, несколько раз я звонил Есене. Чтобы не палиться перед сокамерниками — молчал, но слушал её голос. Это будит во мне какое-то странное, несвойственное мне романтическое тепло. Еще чуть-чуть и стану шансонье, напишу тридцать душевных куплетов про любовь за колючей проволокой. Сидел бы с «мужиками» уже бахнул бы себе татуировку с её именем, но увы.

— Корнев, на выход, — звучит холодно и громко, в груди тут же разливается волна счастья.

Сердце стучит быстрее, чем нужно. Я стараюсь спрятаться под привычным равнодушием, подхожу медленно. Мне кажется, я сильно палюсь, и окружающие заметили, что допросы для меня — совсем не наказание, а наоборот. Возможность на пару часов вернуть в свой мир что-то нормальное, теплое, живое. И немного безумное, если Есеня включает свой дар убеждения. Как же было страшно делать это в Белом Лебеде, когда за дверью стоят люди с собаками, а здесь — ещё страшнее. Но к счастью, мы оба ебанутые, и нам обоим уже нечего терять.

Мне надевают наручники, холодная сталь привычно обнимает запястья. Нужно держать лицо, быть каменным, опасным, но внутри ощущаю себя как пацан перед первым свиданием.

— Шевелись, — бурчит конвойный, подталкивая.

Иду по коридору, каждый шаг ощущается как обратный отсчёт. Чем ближе к допросной, тем сильнее бьётся сердце. Приходится закусывать щеки, чтобы случайно не улыбнуться. Меня подводят к знакомой двери. Открывают, тянут внутрь. В груди тут же съеживается тревожный комок и я замираю, не могу сделать шаг, будто упираюсь в стену. В комнате, кроме неё, ещё трое. Мужики. Двое в «гражданке», один — в костюме. У стены — камера, красный глаз монотонно мигает, записывает каждое движение. Есеня стоит слева от стола. Лицо спокойное, но чужое. Не моё. Губы сжаты в тонкую линию, руки сцеплены за спиной. Бледная, зажатая. Что-то случилось.

Меня сажают на стул. Металл холодный, наручники звенят. Вижу, как она избегает моего взгляда. Как напряжённо дышит. Чужой мужик справа листает папку, шуршит листами.

— Подследственный Корнев, здравствуйте, — говорит, не поднимая глаз, очень сдержано и холодно, как посторонняя, — Сегодня допрос будет проводить следственная группа в расширенном составе. Ваш адвокат — Устюжанин Юрий Валерьевич.

Сердце все ещё громко колотится, на спине выступает пот.

— Сергей Владимирович, в соответствии со статьёй … — тараторит быстро, как по бумаге, но я не слушаю этот бред, у меня аллергия на все выученные наизусть статьи, — … Вы можете пользоваться помощью адвоката, а также знакомиться с протоколом допроса и пользоваться документами …

Не спотыкается, не глотает слова, не смотрит на меня. Камера пугающе мигает.

— … Предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, — продолжает Есеня, а я всё смотрю на её сдержанное, отрешенное, почти белое лицо.

Один из мужчин кашляет, Есеня останавливается, её взгляд на секунду скользит по мне, но она тут же от меня закрывается.

— Вам понятно содержание статей? — спрашивает, смотря себе под ноги.

— Угу, — мычу мрачно.

— Тогда начнем, — она опускается за стол, сканирует глазами лист с напечатанным текстом, — Вам знакома гражданка Шуйко Татьяна Ивановна?

Чувствую, словно кто-то ударил поддых. Резко и больно. Так, что разом выбивает из легких весь воздух, хочется сделать глубокий вдох, но не получается. Молчу. Только дышу тяжелее.

— Корнев? — говорит громче и настойчивее, — Вам знакома гражданка Шуйко?

Я смотрю на своего адвоката. У него ноль эмоций, пока меня трясет в тихой истерике. Отнекиваться бесполезно. Знакомство можно доказать, а значит, не получится скрыть.

— Да, — отвечаю под нос.

— При каких обстоятельствах вы познакомились?

— Я участвовал в поиске её дочери, организованным поисковым отрядом.

— Чем закончился поиск?

— Ничем. Дочь нашлась позже. Вышла на связь с матерью, повторный поиск не потребовался.

— Кто вам сообщил об этом? — спрашивает Есеня.

— Затрудняюсь ответить. Возможно, координатор группы.

— Вы поддерживали личное общение с гражданкой Шуйко?

— Затрудняюсь ответить, — говорю злобно, сквозь зубы, — Я участвовал во многих поисках, с кем-то из потерпевших общался, с кем-то — нет. Прошло много времени. Я не помню.

— Ваше третье убийство совершено в деревне Камыши, в которой проживает гражданка Шуйко…

— Всё верно, — перебиваю я, — Там я познакомился с Кравченко. Позже, проезжая мимо по трассе, решил заехать к нему в гости. Мы выпили, поссорились, и я его убил…

— А к Татьяне Шуйко вы в этот день заезжали?

Я снова смотрю на государственного адвоката. Его снова ничего не смущает. А я просто киплю, потому что понимаю, куда она ведет.

— Нет, не заезжал.

— Гражданка Шуйко написала явку с повинной и призналась, что это именно она убила Кравченко, которого подозревает в похищении и убийстве своей дочери, — сглатывает Есеня, и меня мгновенно дергает разрядом электрического тока, проходящего от макушки в ноги.

Уже написала явку с повинной…

— Это полностью противоречит вашим признательным показаниям. Вы принимали наркотические или психотропные вещества в тот период времени?

Вот теперь Есеня на меня смотрит, напряженно кусая губы. Трещина снова кровит. Глаза круглые и взволнованные, будто они пытаются подтолкнуть меня сказать: да.

— Нет, не принимал, — отвечаю недовольно.

— Зачем вы взяли на себя убийство Кравченко?

— Я ничего на себя не брал. Я его убил.

— Могло ли быть такое, что вы видели, как Кравченко был убит? Или проснулись наутро, увидели Кравченко мертвым и подумали, что это сделали вы?

— Нет такого не может быть! — рычу, прожигая её глазами.

— Это наводящий вопрос, — наконец-то оживает адвокат.

— Хорошо, мы не будем его учитывать, — бегло кивает Есеня.

Можно подумать это что-то даст. Она же напрямую указала мне, что мне говорить и как съезжать с убийства Кравченко. Шуйко никогда бы не пришла сама. Её нашла Есеня. Присела на уши, убедила сдаться. Как она на это подписалась, и где сейчас Ванька, с тяжелой степенью ДЦП? Что же ты наделала, ебанутая женщина? Разве я тебя об этом просил?

— Вы оставляли гражданке Шуйко что-то из своих вещей? — продолжает Есеня.

— Я беру 51 статью! — говорю громко, желчно, буравя её тяжелым, обиженным взглядом.

— Ваше право, — вздыхает Есеня, — Вы можете переговорить со своим адвокатом.

Ночь. Камера спит, а я — нет. Стараюсь не двигаться, чтобы лишний раз не скрипела шконка. Я злой. До такой степени, что от плотно стиснутой челюсти болит затылок.

Что же ты сделала? Нашла всех или только Шуйко? По-любому не только её. Минус одно убийство мне ничего не даст, Есеня будет копать до победного. И тогда всё рухнет.

Я сам принял это решение. Возможно, оно было неправильным и сделанным с горяча. Но я искренне хотел защитить этих женщин. Если судьба в лице Есени подкинет им ещё и срок в колонии, в добавок ко всему прочему — это будет полный провал. Королёву могли бы вообще никогда не найти, а теперь моя благоверная сдаст её с потрохами. За ней — всех остальных, параллельно цепляя Лёху и Черненко, который подписал этот геморрой по доброте душевной. Что будет дальше?

Я сам решил поставить крест на своей жизни. Дело сделано, сдавать назад нельзя . В конце концов, я взрослый человек, который должен нести ответственность за свои решения. Конечно, я не знал, что Есеня появится в моей жизни, но что-то менять — просто немыслимо, нечестно, подло. Я дал людям возможность избежать наказания и провести остаток жизни немного лучше. Я сделал для них хоть что-то. Как минимум то, что у их детей не заберут родителей. Не спорю, мне тоже себя жаль. Но стоит хотя бы учитывать численное преимущество. Один я — и все остальные. Их больше, и их судьба куда страшнее. Я потерял сестру, а они потеряли родных детей, Афанасьева всю жизнь будет смотреть в глаза дочери и испытывать боль и чувство вины от того, что это она привела в дом этого мужчину, Ломовой будет смотреть в глаза сыну и знать, что не смог уберечь его от мерзкого педофила. Каждый из них уже наказан. Я киплю так, что не могу унять ни частое дыхание, ни внутреннюю ломку. Телефон под подушкой молчит. Обычно в это время мы с Есеней активно переписываемся, но сегодня она выступает только в роли моего следователя. Либо ждёт, когда я сам что-нибудь ей напишу. И я напишу.