— Сенька … — стонет Пакет, приближается вплотную к моему дрожащему телу, облокотившемуся на подоконник, и обнимает. Ухо щекотят его светлые кудри, — Ну хватит… Соберись… Всё идёт нормально. Надо просто это пережить…
— Угу, — вздрагиваю я.
— Всё будет хорошо, поговори с ним, объясни, что Шуйко много не дадут, ребенок под присмотром. Привлекать остальных ты пока не планируешь. Придумаете вместе складную версию — и готово…
— Где поговорить, под камерой? — я всхлипываю, Пакет гладит меня по голове.
— Передай через адвоката…
Можно. Но это не то…
Следующие несколько дней живу на автопилоте. Организм переодически отключается: на всю ночь — так, что не слышу будильник, или прямо посередине рабочего дня, на секунду прислонившись головой к папке. Пока по Шуйко происходит проверка и сбор информации, приложила к делу то, что насобирала по первым двум эпизодам, и возобновила по ним расследования. Хоть Болдин просил меня этого не делать, без объяснений Корнева. Вру, что не могу иначе, потому что биллинг, выписку с карты и больничный лист принес адвокат. Через три дня у нас следственный эксперимент по Сорокину. Вынуждена снова ехать в СИЗО. Не знаю, как буду переговариваться с Сергеем. Азбукой Морзе что ли…
На входе снова крутится Михайлов. Я раздеваюсь и виновато отвожу глаза. Стыдно. Хоть это и не самая большая проблема.
— О, Есенька! — он встречает меня привычной широкой улыбкой и блестящими усами, — Как дела?
— Идут, — бормочу под нос, переминаясь с ноги на ноги.
— Корнева тебе вести? — спрашивает как ни в чем не бывало.
— Угу, — киваю я.
— Добро, добро… — хихикает Палкан и тихонько подталкивает меня под спину по коридору, — Тебе куда его?
Внутри замираю. В смысле, куда? Моя эра встреч без камер и свидетелей давно закончена. Особенно сейчас, когда обо мне шепчутся, как о развратительнице серийный убийц.
— А куда можно? — спрашиваю аккуратно.
— В принципе, допросная для свидетелей не занята…
Я подозрительно на него кошусь, не поворачивая головы. Палкан приближается ближе, наклоняется к моему уху.
— Тринадцать тысяч, — шепчет едва слышно, — Наличными. Две — по пятерке, три — по косарю.
Михайлов тут же отодвигается назад, словно вообще ничего мне не говорил.
— Ладно… — произношу низко и недоверчиво.
— Да не мне, — он снова сбавляет тон, — Андрейке, и там ещё…
Понятно, понятно. Каждый крутится как может. Я знаю, что в СИЗО возможно очень хорошо сидеть, при большом желании и больших возможностях. Но такие вещи, как правило, решаются на уровне администрации, не пугливые сотрудники могут промышлять чем-то по мелочи: передать, закрыть глаза на наличие телефона и так далее. Я не сталкивалась с этим лично, но сейчас безмерно рада такой возможности.
Михайлов не стал заводить меня первой, видимо, чтобы не сдавать всю связку, ведь кто такой Андрейка — я не имею понятия, возможно вымышленный персонаж. Палкан отправил меня пить чай с домашними конвертиками с творогом. На тарелке лежали всего две штуки. Аппетита у меня нет, я украла один для Корнева, завернула в лист бумаги и отправила его в сумку.
Как только с тяжелым сердцем захожу в допросную — понимаю, что мужики отработали свои тринадцать тысяч на полную катушку. Корнев снова не заперт и не пристегнут. Завтра напишет на меня новый донос.
— Привет, — говорю глухо, ставлю сумку на стол и опускаюсь на столешницу, рядом. К нему не подхожу, только рассматриваю сердитое, грозное лицо.
Сергей молчит и не смотрит на меня. Руки опущены на колени, плечи смотрят вниз, спина сгорбленная. Под глазом сияет фонарь не первой свежести, в уголке губ красуется заживающая ссадина. Сердце снова сводит.
— Давай поговорим… — произношу тихо.
В ответ — только гул лампы и стук моего пульса в висках. Как ребенок, честное слово. Наказывает меня молчанием.
— Не злись на меня. Всё под контролем. Я не собираюсь привлекать Королёву. А с Шуйко мы…
— Я не хочу с тобой разговаривать, — грубо говорит Сергей, — Все вопросы мы решаем только под протокол, Есеня Петровна. И в присутствии адвоката.
— Ну перестань! — нервно шиплю я и поднимаюсь с места, — Не глупи. Дай новые показания, что ты проболтался Шуйко, о том, что подозреваешь Кравченко в похищении её дочери. Она пошла и зарубила его топором, а ты испытал глубочайшее чувство вины, ведь эта информация была непроверенная. И взял всю вину на себя. Не только эту, но и предыдущие эпизоды. Ты склонен к депрессиям и самобичеванию. Хотел строго себя наказать, об убийствах узнал из прессы — тебе по работе положено мониторить криминальные сводки в разных регионах. Пройдешь еще одну психолого-психиатрическую экспертизу и у тебя что-нибудь найдут…
— Какая вы хитрожопая, Есеня Петровна… — ехидно цокает Корнев, а я осторожно пробираюсь в его клетку.
— Мне больше нравилось «зая» и «любимая», — я приближаюсь к нему, хочу положить руки на его плечи, но Корнев тут же дергается и ловко отводит корпус назад.
— Хватит, — бормочу взволнованно и пытаюсь его обнять, но он перехватывает мои запястья и отодвигает их в сторону.
В клетке разворачивается какой-то цирковой номер. Сейчас я действительно чувствую себя маньячкой, пристающей к несчастному зэку. Я кручусь, выдергиваю свои руки, стараюсь добраться до него, чтобы прижать к себе, но Корнев прав — у меня вообще нет никакой физической подготовки, чтобы с ним бороться. Он не даёт ни приблизиться к себе, ни потрогать. И от этого мои нервы сдают ещё крепче.
— Перестань! — говорит грозно, — Я не хочу, чтобы ты меня обнимала!
— Пожалуйста, — пищу я.
— Уберите руки, товарищ следователь! — гаркает низко, в полголоса.
— Я люблю тебя…
— Ты любишь себя. И жалеешь, — бурчит Корнев и продолжает от меня отбиваться, — Ты обманула меня. Пока я переживал за твоё здоровье, ты дурила меня и плела интриги за моей спиной, даже не спросив, нужно ли мне это.
— Я делаю это только для тебя… — писк становится совсем слабым, уставшим, сил остается всё меньше.
— Спасибо, в таких услугах я не нуждаюсь! Как и в твоих навязчивых прикосновениях!
Я расслабляюсь и тревожно свожу брови, мои запястья остаются в его хватке, будто скованы наручниками. Корнев смотрит на меня снизу вверх, всё так же насуплено-колко.
— Отпусти! — я резко дергаю свои руки, он отпускает.
Пару секунд мрачно на него смотрю, не моргая и не дыша. Потом делаю разочарованный шаг назад.
— Очень жаль, что душевное равновесие других женщин тебе дороже, чем моё, — говорю, не скрывая огорчения, — Или для того, чтобы оберегать меня, нужно чтобы у меня тоже кого-то убили?
Выбираюсь из клетки с тяжелым комом в горле. Это была очень глупая трата тринадцати тысяч, морально мне стало только хуже. Хватаю сумку со стола. Перед глазами сразу всплывает конвертик с творогом, завернутый в бумагу.
Пошел в жопу! Пусть тебя кормят те, за кого ты эту жопу рвешь! Не успеваю отойти — моё плечо ловит его рука, Корнев тянет меня назад, и я по инерции врезаюсь в него спиной. В цирковом представлении второй акт. Теперь я пытаюсь сбросить с себя руки, а он пытается меня обнять. Очень обидно, что я снова проигрываю.
— Не надо меня трогать, — говорю сбивчиво и верчусь.
— Ты тоже меня очень бесишь, Петровна… Но я всё равно соскучился, — фырчит Сергей.
Со всей дури луплю его локтем в живот. Похоже, попала в какую-то больную точку — он шипит и сворачивается. Уж не эта ли точка отвечает за сексуальное напряжение?
— Это было очень больно… — шепчет на выдохе.
— Заявление на меня напиши! — я оборачиваюсь и грозно стреляю в него глазами, — Что я тебя сначала изнасиловала, а потом — избила!
— Изнасилования сегодня не было, — говорит ехидно и выпрямляется.
— Ничего страшного! Ты любишь драматизировать и добавлять всё, что предложат… — отвечаю язвительно.
Собираюсь сказать ему ещё что-нибудь максимально ядовитое, потому что мне просто некуда спустить весь накопившийся негатив. Но внезапно моя голова ловит такой сильный приход, что в глазах мгновенно темнеет, уже знакомое ощущение переворота поднимает камеру вверх ногами, и я автоматически хватаюсь за его предплечье, чтобы устоять на ногах.
