Безымянный снова в движении: сквозь хлёсткий дождь он спешит с парковки к большому участку, отведённому для грузовиков, — десятки машин выстроены там, как армия сухопутных левиафанов. Он находит бензовоз нефтяной компании за считаные мгновения. Двигатель работает; в кабине горит мягкий свет.

Он убирает пистолет и вытаскивает боевой нож из ножен у правого бедра — он носил его под пиджаком ещё со времён пещер. Убивать ножом — хуже всего. Болезненно, тошнотворно личное. Ничто не тревожит его так, как клинок, но он не станет рисковать стрельбой в кабине бензовоза.

Он рывком несётся вдоль правого борта, надеясь, что никто в кабине не смотрит в зеркала. Дотягивается до двери. Не заперта. Он рвёт её на себя, левой рукой подтягивается на подножку — и сталкивается лицом к лицу с ошарашенным мужчиной с серебряным кольцом в носу и татуировкой змеи вокруг шеи.

Тот тянется к лицу Безымянного — может, хочет выцарапать глаза и столкнуть его вниз, — но боевой нож пронзает одежду, как бумагу, скользит между рёбрами, рвёт лёгкое, возможно, перерезает нижнюю полую вену, — и вся драка выходит из него вместе с взрывным выдохом, пропитанным зловонным дыханием.

Безымянный стаскивает истекающего кровью с сиденья, валит его на мокрый асфальт и забирается в кабину. Водитель должен бы быть хотя бы вполовину достаточно умён, чтобы сдаться. Вместо этого он отпускает ручной тормоз и пытается включить передачу — будто решительное движение вперёд само по себе способно победить вторженца. Нож в горло доносит до него правду положения. Руки соскальзывают с рычага и руля. Когда сонные артерии, несущие кровь к мозгу, перерезаны, растерянность наступает мгновенно, почти следом приходит слепота, а смерть не задерживается. Пока водитель вытекает из этой жизни, Безымянный тянется через него и ставит ручной тормоз. Выключает двигатель, гасит свет и, выходя через правую дверь, забирает ключ с собой.

Человек со змеёй вокруг шеи слабо дёргается на асфальте и издаёт тонкие, отчаянные звуки. Безымянный заканчивает дело и прячет клинок в ножны.

Он возвращается к «Линкольну».

Дождь валит такими плотными потоками, что ветер уже не способен сильно отклонять их от вертикали: они шипят вниз, как расплавленное серебро в свете высоких фонарей. Он рискует стоять под ливнем, когда должен бы мчаться прочь, надеясь, что потоки смоют с него большую часть крови. Небеса вспыхивают и содрогаются. Пласты тени и света швыряет по ночи, и всё привычное становится чужим. Безымянного трясёт, его колотит, он в ужасе от самого себя.

Через минуту-другую он садится в «Линкольн» и выезжает на межштатную автомагистраль. Он берёт курс на север, к Индианаполису, — и к совсем другой ночи, не той, что планировал.

Его бьёт озноб; одежда отяжелела от дождевой воды. Печка выкручена, дефлекторы направлены на него, он понемногу просыхает — и всё равно дрожит.

Видение, которое он получил впервые несколько недель назад, — с маленькой девочкой и плюшевым кроликом с висячими ушами, тем самым, что в конце лежал на мокром от дождя асфальте, зажатый в её отрубленной руке, — относится не к одному чудовищному событию, а к двум событиям с похожими элементами. Одни образы относятся к одной беде, другие — к другой. В первом случае рушится мост. Во втором складывается ножницами бензовоз.

Его ясновидение даёт ему проблески грядущих ужасов, но иногда делает его свидетелем того, что уже случилось в прошлом. Когда он впервые выдержал это видение, его давило чувство ответственности за что-то, чего он не сделал в годы, теперь отгороженные бастионами амнезии. И всё же он был уверен: ему показывают катастрофу, которой ещё предстоит случиться.

Теперь же его глубоко потрясает подозрение, что девочка с кроликом относится к прошлому — вместе с большой голубой цаплей и загадочной каменной или бетонной башней, башней моста, наполовину увиденной сквозь дождь другой давней бури.

Южнее Тейлорсвилла он съезжает с межштатной автомагистрали на площадку отдыха. Паркуется и, пользуясь смартфоном, который ещё не успел выбросить, отправляет сообщение Тузу Бубен. Указывает местоположение трак-стопа, а затем набирает: УБИТЫЙ ВОДИТЕЛЬ БЕНЗОВОЗА МЁРТВ В HONDA CIVIC У УГОНЩИКА. ОДИН УГОНЩИК МЁРТВ ВМЕСТЕ С НИМ. ЕЩЁ ДВОЕ МЁРТВЫХ У БЕНЗОВОЗА. ПОЛИЦИЯ ДОЛЖНА ОБЕЗОПАСИТЬ ГРУЗОВИК.

Крепкий дождь кажется вечным.

Молнии разрезают небо, но при всей своей силе не заставляют тьму отступить.

Мужчина в чёрном дождевике и пара, прижавшаяся друг к другу под одним зонтом, торопливо бегут от парковки к туалетам — и обратно.

Одна машина приезжает, будто материализуясь из дождя, другая уезжает, исчезая в ливне так, словно её никогда не существовало.

Через несколько минут Туз отвечает, и начинается диалог — вихрь срочных текстовых сообщений.

Вместо того чтобы ехать дальше в Форт-Уэйн, Безымянный направится в Меррилвилл, штат Индиана, чуть юго-восточнее Чикаго. Из своей текущей точки, с учётом плохой погоды, он должен прибыть туда примерно через два с половиной часа. К тому времени люди Туза будут готовы в Clarion Inn на Род-Айленд-авеню. Мужчина, называющий себя Паркером, будет ждать в чёрном Mercedes Sprinter — роскошном минивэне — на стоянке мотеля; он проводит Безымянного в забронированный для него люкс.

Мокрая сеть грозовых ячеек накрыла большую часть Индианы. Он то въезжает в стену дождя, то выныривает из неё, но даже между ливнями облака закрывают небо и лишают его звёзд. Низкая, всё ниже опускающаяся пелена давит, будто он заперт в ящике с крышкой.

Он не агент справедливости, потому что в этом сломанном мире настоящей справедливости может быть мало — или не быть вовсе, — где культура и политика бесконечно переопределяют само это слово.

Он — агент истины, которую нельзя бесконечно переопределять, которая просто есть, хотя её часто трудно раскопать. Его задача — приносить истину тем, кто живёт ложью и обманом, и вручать им заслуженные последствия их лжи.

Но что, если амнезия, навязанная ему с его согласия, означает, что и он сам живёт во лжи…?

Если когда-нибудь власти начнут связывать его миссии между собой, стирание его прошлого чрезвычайно затруднит им составление его профиля, наведение на него прицела и охоту за ним. Точно так же, без отпечатков пальцев и без воспоминаний о прежней жизни, с выскобленным прошлым, его нельзя будет привязать ни к друзьям, ни к любимым из той прежней реальности — ни к Тузу, ни к другим из организации, которая так хорошо его поддерживает; значит, он не сможет подвергнуть их опасности, наживая себе врагов среди жестоких людей, и не поставит их под риск обвинения в соучастии. Он убедил себя, что именно для этого и нужна искусственно созданная амнезия.

Но снова: что, если? Что, если другая — возможно, даже главная — причина капитуляции перед амнезией в том, чтобы отгородиться от какой-то истины в прошлом, которая оказалась бы для него невыносимой, если бы открылась? Какая ирония, если агент истины сам бежит от истины.

В Индианаполис, в Лебанон, в Лафайет, в Ремингтон, мимо Ренсселера — и, наконец, в Меррилвилл. Он прибывает в Clarion Inn в промежутке без дождя, всё так же без звёзд.

Когда он медленно объезжает стоянку, фары Mercedes Sprinter один раз мигают. Он паркуется в нескольких местах от него.

Он никогда прежде не видел человека, который выходит из Sprinter, чтобы встретить его.

— Я Паркер, сэр.

Двухкомнатный люкс — на втором этаже. Там ждут мужчина и женщина. Мужчина называет себя Ховардом и выглядит так, словно за плечами у него серьёзное военное прошлое: свежая стрижка, прямой взгляд и та собранность, что бывает у ветеранов спецподразделений. Женщина называет себя Бет; она — привлекательная, тихая брюнетка, излучающая деловитую эффективность и компетентность.

Безымянный сидит с Паркером, Ховардом и Бет в гостиной люкса.

— Мне кажется, в амнезии появились дыры, — говорит он. — Пару недель назад у меня было видение. Я решил, что это событие впереди. Теперь думаю, что это что-то из прошлого.