Если она поднимется наверх за пистолетом, то не найдёт его — теперь он у Безымянного.

Выругавшись от бессильной злости, она разворачивается к телевизору. Похоже, её стратегия была в том, чтобы отозвать приглашение духу Майкла, изображая равнодушие, — но внезапно она теряет самообладание. Она обрушивает бронзовую кочергу на телевизор, и яркий экран гаснет, уходя во тьму.

Безымянный увеличивает громкость обвинений в убийстве, которые льются из других телевизоров по всему дому.

Он прибавляет «Run for Your Life» так, что окна начинают дрожать, как мембраны барабанов.

Дом построен так добротно, а соседи живут так далеко, на собственных больших участках, что даже при большей громкости музыка не вызовет жалоб. Девлин и трое его коллег проверяли это не раз, пока готовили дом к возвращению Люсии.

Когда трижды овдовевшая выходит из кабинета, уже на взводе и с каждым мгновением всё сильнее, Безымянный гасит одну песню The Beatles и ставит другую. Наращивая давление, пытаясь дезориентировать, запугать и сломать её — до признания или до того, чтобы она захлебнулась безумием, которое давно залегло прямо под фальшиво-спокойной поверхностью её роскошного и изъеденного гнилью разума, — он включает «Helter Skelter», и этот гимн бедламу сотрясает дом.

Высоко в ночи, где звёзды существуют не только над головой, но и со всех сторон; над легендой Техаса, которую никак не подтверждает отсутствие внизу огней, — там, где Земля кажется скорее мыслью, чем реальностью, — «Гольфстрим V» мчит на запад, к соседнему Нью-Мексико, где ещё больше земли без огней. Такое отсутствие света уместно: цель этого рейса — доставить тьму к тьме.

Омерзительная вонь, грохочущая музыка, непрерывные обвинения мертвеца, двери, которые сами собой запираются, окна, которые не разбить, — всё это вызвало у неё жестокую головную боль, словно пазухи в её черепе и есть самый источник «Helter Skelter», словно голос Майкла исходит из самых глубинных тканей её мозга. Зажимать уши — бесполезно. Покинув кабинет, она поначалу мечется по коридору, из комнаты в комнату, в поисках хоть какой-то передышки, топча уже раздавленную скорлупу, не в силах думать, потому что музыка так громка, что картины вибрируют на стенах, а стены дрожат, словно сам дом боится мстительного духа, вторгшегося в него. Свет пульсирует в такт грохочущей музыке, и каждая вспышка загоняет смрад всё глубже в её лёгкие, так что она почти на грани синестезии — того мгновения, когда пять чувств перепутаются и образы начнут пахнуть, а не видеться, а звуки — видеться, а не слышаться.

Воздух стремительно нагревается, словно где-то рядом клокочет пожар — возможно, прямо в стенах, — и этот большой дом кажется сжавшимся в кокон. На неё набрасывается клаустрофобия. Нет, это уже не кокон. Гроб. Она заперта в этом доме вместе с ревенантом собственного мужа, и крышка опускается. Он хочет задушить её — воздухом, горячим, как в печи! — хочет оглушить и ослепить. Головная боль раскалывает ей череп. Жара усиливает отвратительную вонь. Каждый новый приступ рвоты приводит к ещё более сильной тошноте, пока она не прислоняется к стене, не опускает голову и не извергает полупереваренную еду, которую съела в самолёте.

Рвота пугает её, потому что она знает предания о призраках, законы потустороннего мира, которые управляют такими встречами. Если в страхе ты отдаёшь злому духу свои слёзы — или пугаешься до того, что мочишься или тебя рвёт, — тогда сущность получает право взять другую жидкость: твою драгоценную кровь. После того как её вырвало, положение становится опасным, и ей нужно отчаянно заставить себя думать — несмотря на молотящую музыку, пронзительную вонь и удушающую жару.

На кухне она распахивает ящик и сгребает в кулак кухонные полотенца. Большая кладовая — одно из немногих мест в доме, где дверь без замка. Там же нет динамика музыкальной системы. Нет вентиляционных решёток отопления. С полотенцами в руках она заходит в кладовую, включает свет, плотно закрывает дверь. «Helter Skelter» всё ещё обрушивается на неё, но уже не так навязчиво, как прежде. В кладовой тепло, но не так жарко, как в остальном доме.

Самое большое облегчение — от ужасного запаха: он просачивается к ней лишь через щель толщиной в восьмую долю дюйма между дверью и порогом. С трёх сторон — глубокие полки, заставленные продуктами. Она открывает бутылку воды, пропитывает полотенце и прижимает мокрую ткань вдоль щели у нижнего края двери. Открывает банку лимонного мармелада и подносит к носу, пытаясь подсластить зловоние, прилипшее к её пазухам, засевшее в лёгких и отравляющее каждый выдох.

За годы она прочла книги, где описывались сотни случаев нечистых домов. Лишь в немногих дух проявлял себя с такой силой, как сейчас. В любом случае — идёт ли речь всего лишь о призрачных шагах и тенях без источников или о полтергейсте, который превращает мебель в щепки, — со временем сущность истощается. Ей нужно только переждать, и скоро она сможет выйти из дома. Просто переждать. Всё будет хорошо.

Психологи, которые работают с Тузом, предполагают четыре возможных реакции, которые эти инсценированные события могут вызвать у социопата, настолько одержимо суеверного, как Люсия Риккенбах. Один из прогнозов состоит в том, что она отступит в чулан или в кладовую — как уже сделала.

Девлин встаёт со стула.

— За работу.

— Пока ты внизу, я уберу вонь, — говорит Безымянный. — Но не задерживайся. Она, скорее всего, не распахнёт дверь кладовой в ответ на тебя, но лучше не давать ей такой возможности.

Стены гудят от «Helter Skelter». Банки на полках в кладовой звякают друг о друга всякий раз, когда ударные набухают и когда голос Леннона или Маккартни срывается в крик.

Люсия сидит на полу, подтянув колени и обхватив ноги руками, когда полотенце для посуды, подоткнутое вдоль нижнего края двери, начинает наливаться характерной краснотой. Затем что-то протискивается под дверь, сквозь щель в четверть дюйма, скользит поверх мокрой ткани — что-то, измазанное тёмной, вязкой кровью. Это меню из парижского ресторана, где Майкла застрелили.

Она не прикоснётся к нему. Никогда. Во время явлений или спиритических сеансов кровь проявляется редко. Любой медиум, любой опытный охотник за привидениями, любой человек, прозревший существование иных сущностей, что ползают по этому миру, скажет вам: кровь, проявившаяся при таких обстоятельствах, ни в коем случае не должна быть тронута; ей нужно дать расплыться, иначе тот, кто прикоснётся к ней, наверняка умрёт прежде, чем рассветёт новый день.

Под дверь сочится ещё больше тёмной крови, просачивается мимо полотенца, мимо меню. Люсия пятится, пока не упирается в полки. Она смотрит на кровь, но та не исчезает. Она смотрит и смотрит — а кровь остаётся.

Сначала она каждые несколько минут смотрит на часы, но скоро уже не может выносить одного их вида. Хотя время идёт, грохочущая музыка становится громче, расширяя воображаемую трещину в её черепе, которую очерчивает головная боль. Смрад просачивается под дверь, побеждая мармелад, который она нюхает. Из кухни, перекрикивая «Helter Skelter», Майкл орёт: «Убийство, убийство, убийство!»

Повтор этого слова уносит её назад во времени, назад — через значимые моменты жизни, посвящённой ненависти и привязанной к суевериям, которые уберегли её от знания какой бы то ни было правды. Даже в памяти ненависть становится изысканно-острой, всякий раз когда выражается в убийстве — или в убийстве, совершённом другими по её указанию, — и теперь она задерживается на каждой мерцающей луже крови, отмечающей важную точку в её жизни. Вокруг сгущается тьма, пока она движется назад; и с наслаждением она собирает к себе сгущающуюся тьму, укутываясь тканью пустоты. Она вновь переживает убийство богатенького мальчишки в старшей школе — того, кто обещал жениться, взял своё удовольствие — и затем отрёкся от клятвы. Она скользит назад, год за годом, пока ей снова не четыре: в ту ночь, когда она видела, как молот дробит череп её отца и дробит снова, когда, зажатая в объятиях Вальжан, она дважды кубарем скатилась по лестнице со второго этажа на первый. Она очнулась лишь спустя несколько дней в больнице; избитая мать сидела рядом и без конца бормотала о том, что сделал с ними ненавистный отец, — чтобы ни у кого не осталось сомнений.