Но Джейми знает: о еде просить нельзя. Говорить ему дозволено только тогда, когда к нему обращаются.

Это одно из правил, которым он обязан подчиняться, пока Чилтон учит его «как надо быть».

Если он заговорит, пусть даже одним словом, его заставят пропустить приём пищи и смотреть, как Чилтон ест, громко причмокивая.

У Чилтона есть и таблетки. Бутылочки и бутылочки таблеток. Он говорит, они ему для нервов. Но иногда чем больше он их глотает, тем нервознее становится. И злее.

Иногда Чилтон вспыхивает быстрее, чем в другое время. Он может быть страшнее всего, что бывает на Хэллоуин.

Когда он по-настоящему взбешён, Чилтон прижимает Старину Кровавого Мака к горлу Джейми и говорит, что одного быстрого взмаха хватит. Или вставляет острие ножа в одну из ноздрей Джейми. Или касается им нижнего века и говорит: Ты меня бесишь, пацан, и я выковыряю оба твоих глазёнка, буду играть ими в шарики.

Так что Джейми голоден, но молчит.

Просто лежит на боку и смотрит на Чилтона.

Чилтон раскачивается вперёд-назад, слушая свою аудиокнигу.

Чилтон бормочет: «Вот так, вот правда, я был под сапогом, вот как оно, вот каково это».

Что бы он ни слушал, это делает его ещё злее.

Зелёная пещера ведёт в зелёную пещеру, всё ниже и ниже. Он отмечает свой маршрут бруском мотельного мыла, оставляя на стене X у каждого выхода, которым пользуется, — из зала или из разветвляющегося хода. Гладкие, бледные каменные стены словно струятся вниз бархатистыми складками, терпеливо вылепленными движущейся водой, текшей здесь сотни тысяч лет, хотя сейчас здесь сухо.

Сухо — до тех пор, пока Безымянный не выходит к подземному водопаду, который он слышит за две галереи до того, как видит. Южная Индиана — край исчезающих ручьёв. Они следуют по вырезанным руслам через поля и леса — и вдруг проваливаются с глаз долой, в трубу, вниз, во тьму, похихикивая, как злые духи, возвращающиеся домой после того, как натворили злодеяний в верхнем мире.

В специальных очках вода кажется чёрной: она выгибается дугой из влажного, жутковато поблёскивающего зелёного потолка — точно чернила, текущие из адской ручки, пишущей проклятия в воздухе, — и с плеском падает в чёрный бассейн, из которого чёрный поток шириной в четыре фута пересекает зал по акведуку, выточенному его бесконечным течением. Быстрая вода скользит в трещину в бледно-зелёной стене и исчезает с этого уровня — как исчезла с того, что был выше.

Перепрыгнув через поток, он находит признаки того, что мужчина и мальчик время от времени моются здесь. Рядом с бассейном лежат губки и стоит бутылка жидкого мыла. Дальше, за водяной дымкой от водопада, белые полотенца развешаны сушиться на известняковых образованиях, похожих на большие, уродливые урны.

Безымянный с удвоенной осторожностью движется в узкий, уходящий вниз коридор гладкой натёчной породы. Он остро осознаёт: человек с дробовиком, занявший позицию на дальнем конце, смог бы удерживать целый батальон.

Лёжа на боку, свернувшись калачиком и обнимая голод, Джейми смотрит, как сумасшедший в свете фонаря разговаривает со своей аудиокнигой.

Потом Чилтон выключает диктофон и вынимает наушники-вкладыши. У него большие уши. Они свисают по бокам головы, как ручки кувшина.

Он смотрит на наручные часы. Они показывают ему время и день недели.

— Тебе нужно помыться, — говорит он.

Им не нужно мыться так часто, как они моются. Они ничего не делают, чтобы испачкаться. Так глубоко в пещерах воздух прохладный, поэтому они не потеют. Но раз в два-три дня им приходится подниматься по ходам и верхним залам — к бассейну.

Вскарабкавшись на ноги, Чилтон повторяет:

— Тебе нужно помыться. Поднимемся к бассейну. Вставай, пацан.

Вода в бассейне будет холодной. Полотенца были мягкими, когда всё это началось. Теперь они жёсткие и колючие.

Джейми не смеет отказаться. Чилтон пока ещё не пустил в дело Старину Кровавого Мака, но иногда бьёт Джейми ладонью по лицу — бьёт сильно. А потом лишает его следующей еды.

Подойдя вплотную, Чилтон глубоко втягивает воздух, принюхиваясь к пленнику.

— От тебя воняет, пацан. Воняешь, как все в семейке твоей мамаши. У вас, у твоей мамашиной родни, когда вы не моетесь регулярно, появляется особая вонь. Клянусь богом, вы могли бы соревноваться со скунсами.

Джейми всегда моется первым. После того как он вытирается и одевается, Чилтон пластиковыми стяжками связывает ему руки, а потом и ноги, чтобы мальчишка не дал дёру, пока этот тип будет мыться сам.

Чилтон никогда не говорит, что воняет он сам. Вонять, по его словам, должен только Джейми.

И всё же в бассейне Чилтон проводит, наверное, раз в десять больше времени. Намылится и смоет, намылится и смоет — снова и снова, в тёмной холодной воде.

Будто на нём есть что-то грязное, что видит только он. Что-то, что отмыть так же трудно, как краску.

В зелёном свете кошмара ход поворачивает влево, вправо, влево — и всё ниже, ниже. По этому пути древний талый поток прокладывал себе дорогу в камне, когда льды толщиной в мили уступили более тёплым временам: тысячи столетий самой терпеливой резьбы.

Ещё один грот — и ещё один под ним. И наконец тихий шорох падающей далеко вверху воды перестаёт отдавать эхом от окружающих стен.

Нынешний, колоколообразный зал имеет пол, в котором слои породы сдвинулись — возможно, при землетрясении, случившемся ещё до того, как хоть одно земное существо стало ходить на двух ногах. Узкая расселина — около шести футов шириной — раскрылась уже после того, как ушли талые воды, так что её края не сглажены водой. Поперёк этой пугающей щели лежат две доски — простой мостик.

Внезапно расселина будто резко раздаётся перед ним — словно земля трещит под новым напряжением, — и фрагмент повторяющегося видения бьёт по нему сильнее, чем прежде: рой машин — грузовики и легковушки — скользят и сталкиваются на мокром от дождя чёрном асфальте, скользят-сталкиваются-крутятся. Но на этот раз продолжение монтажа показывает новое: Шоссе — это мост, который разломило; огромная плита полотна накренилась вниз — пандус к гибели, — и с него кувыркающиеся машины летят в ущелье.

Озарение ясновидения проходит, и он снова стоит в зелёной пещере, перед зелёными досками, перекинутыми через чёрную расселину, которая, как он и увидел сперва, всего в шесть футов шириной. Видение десятков машин, яростно бьющихся друг о друга, а затем срывающихся в бездну, унося пассажиров к неминуемой смерти, столь ужасно, столь выразительно передаёт человеческую участь — миг назад безопасно, миг спустя ты летишь к кровавому концу, а безопасность, как всегда, была иллюзией, — что он долго не может вдохнуть, и сердце кажется готовым расколотиться от ударов.

Мальчик в опасности.

Он не должен подвести мальчика. Не должен подвести ребёнка. Не в этой новой жизни — как, возможно, когда-то подвёл ребёнка в забытом прошлом.

Он переходит по мостику. Сучковатые доски скрипят под ногами.

Из этого зала в разные стороны отходят три узких хода: один вверх, два вниз. Наклонившись к устью второго нисходящего хода, чтобы оценить, куда он ведёт, он слышит снизу — издалека — слабый мужской голос: слов не разобрать, но тон враждебный.

С пистолетом в руке он спускается вниз с предельной осторожностью, потому что это либо голос человека, убившего трёх людей, либо он поднимается из какого-то демонического внешнего мрака. И то и другое одинаково леденит.

К тому моменту, когда слова становятся понятнее, тон говорящего уже наставительный, давящий, и сомнений быть не может: объект его злобы — пропавший мальчик.

На резком повороте очки вспыхивают сплошной зеленью, размывая все детали. Безымянный поднимает линзы и видит впереди обычный, видимый свет: больше нет нужды полагаться на переведённый в зелень инфракрасный.