В Кармеле множество отличных маленьких ресторанчиков. Он ест три превосходных раза в день, не думая о калориях: всё лишнее он сжигает, гуляя по холмам милого городка и бегая по пляжу. Чаевые в двести процентов быстро делают его желанным посетителем где бы он ни появился.

В эту спокойную неделю у него полно времени для раздумий. Он снова и снова возвращается к одному: жёсткий ли он человек лишь в том смысле, в каком это слово употребил Салазар. Специалист имел в виду жёсткий не как синоним жестокого, а в значении: не склонный к сентиментальности, не прощающий зла, стоический.

Кем бы он ни был в прежней жизни, за завесой амнезии, возможно, тогда он и вправду был жесток, но сейчас — нет. И он сентиментален во многом: дети, собаки, страдание невинных.

Но он признаёт: злодеям он не прощает. Прощение — дело священников, а он не священник и не хочет им быть.

Когда речь о жестоких преступниках, он не склонен к сентиментальности. Ему безразлично, какое — если оно вообще было — насилие или какие ещё переживания могли искривить Палмера Оксенвальда в юности. Его заботят те, кто стал мишенью убийцы, — и те, кто любил их и потерял. В отношении людей, совершающих самые страшные преступления, он не верит ни во вторые шансы, ни в возможность исправления. Для них он не признаёт ни жалости, ни милосердия. Он верит в голодных горных львов и в справедливую расплату за страдания всех маленьких зверушек.

Он — безымянный в мире, где имя есть почти у всего, вплоть до мельчайших микробов, — и всё же это мир глубоких, неистощимых тайн, включая смысл всего сущего. Он подобен току в электрической цепи — силе, с которой приходится считаться, — и всё же задаётся вопросом: какая сила, проходя через цепь, приводит ток в движение?

Вальжан Джонс всего пятьдесят восемь, но выглядит так, будто сидит на социальном обеспечении с тех пор, как его впервые ввели. Её жидкие седые волосы в любой миг могут зашевелиться и сплестись в змей — и тогда она окажется Медузой. Морщины на лице у неё столь глубоки и многочисленны, как у любовницы фараона, забальзамированной для загробного мира. Сжавшись в кресле в гостиной, усыпанной кошачьим наполнителем, в проржавевшем и давно приросшем к месту трейлере, она иссохла до костлявой формы — будто это какой-то вид паука, который вместо паутины прядёт уныние и питается им.

В комнате смердит десятилетиями никотиновой зависимости, а под этим — столько смоляного налёта от марихуаны, что им можно было бы вымостить милю шоссе. Сейчас она курит обычные сигареты — марку, стилизованную под дамскую, как альтернативу мужским вроде Marlboro. В десять сорок июльского утра она потягивает виски со льдом.

— Двадцать лет эту суку не видела, — сообщает миссис Джонс.

— Вы про свою дочь, Люсию?

— А про кого ещё мы говорим? Ты что-то ни черта не мастак расспрашивать, мистер… как ты сказал, тебя зовут?

— Шепард Шоу.

Это имя особое: она слышала его раньше, давным-давно. Должна была бы вспомнить, должно бы отозваться — но не отзывается.

— И на какую страховую ты, говоришь, работаешь, мистер Шоу?

Человек, который не Шепард Шоу, который без имени — буквально Безымянный, — говорит очередную ложь:

— «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф». Это дочерняя компания Ллойдс из Лондона.

— Ллойдс слыхала. Неблагодарная сука раз в год мне звонит — проверить, жива ли я. На Рождество присылает всего двадцать блоков сигарет, а сама — с миллиардом. Всё это, чтобы надо мной измываться.

— На самом деле её состояние — примерно сто сорок миллионов долларов.

— Ну, чтобы столько заработать, — говорит мать, — ей, наверное, пришлось так широко раздвигать ноги и так долго, что теперь уже не сомкнуть.

— Она удачно выходила замуж, — говорит он.

— Три раза. — Миссис Джонс выдыхает раковую тучу. — Мне одного раза хватило.

— Она когда-нибудь говорила вам о ком-то из своих мужей?

— Мы с ней болтаем три минуты раз в декабре. Чего она мне расскажет? Как у них там всё висит? Да ни хрена. Ничего она мне не говорит.

Несмотря на кондиционер, пять кошек, разлёгшихся по комнате, выглядят такими вялыми, словно тают, как часы на сюрреалистических картинах Сальвадора Дали. Единственное доказательство, что они живы, — редкое подёргивание уха или тонкое «мяу».

— На её последнего супруга оформлен полис на десять миллионов долларов, — лжёт Безымянный.

Люсия слишком умна, чтобы рисковать и страховать жизнь супруга. Она выходит за них, когда они настолько богаты, что страхование жизни становится лишним.

— Мы бы щедро расплатились с любым, кто поможет нам доказать, что это было убийство.

— Ты псих, если заплатишь жадной, прижимистой суке хоть два цента. Она его убила — так же верно, как убила первых двоих.

Безымянный подаётся вперёд на диване.

— Откуда вы это знаете?

— Это был её заветный план, когда она свалила отсюда в шестнадцать.

— Какой план?

— Выйти за богатого, вписать себя единственной в его завещание, а потом прикончить его к чертям собачьим.

— Она вам это говорила? Вы дадите такие показания в суде?

— Черта с два. — Она отпивает виски. — Мне-то что до этих богатых козлов? И я не стану переходить Люсии дорогу, а то ещё горло перережут. Я вот вчера бабочку видела — летела уже после темноты.

— Бабочку?..

— Бабочка, что летит после темноты, — примета. Значит, смерть, может, скоро придёт. Не смотри на меня так, умник. Я ни разу на скорлупу не наступала.

Он озадаченно повторяет:

— На скорлупу?

— Женщина наступит на яичную скорлупу — скоро с ума сойдёт.

— Я не думаю, что вы сумасшедшая. Просто я не знал про бабочку ночью. Теперь знаю. Но мы могли бы вас защитить.

— Ты как интервьюер — дерьмо, так мне ещё и поверить, что ты охранник лучше? Люсия умнее тебя. И злее.

— Тут ещё и вопрос морали, миссис Джонс. Если ваша дочь убивает мужчин ради денег…

— Деньги — вторые, — перебивает мать. — Сначала она их убивает, потому что ненавидит мужчин — как папа римский Сатану. Всех ненавидит.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я хорошо её научила.

— Вы научили Люсию ненавидеть мужчин, всех мужчин? Зачем?

Она смотрит на него кольчатыми тёмными кругами кислото-зелёных глаз — таким взглядом можно отпугнуть бешеного волка.

— А что в них любить?

Безымянный кивает, будто признавая вину пола. Он открывает свой портфель, достаёт пачку стодолларовых купюр и кладёт деньги на журнальный столик.

— Пять тысяч долларов.

— Думаешь, я настолько дёшево стою, что подпишу какую-то бумажку и продам родную дочь за это? Ты ещё тупее большинства мужиков.

— Вам за это ничего делать не надо. Просто подумайте, насколько лучше стала бы ваша жизнь, если бы у вас была сотня таких пачек.

— Чтобы я себе купила шикарный гроб? Не надо, спасибо. Да и вообще, ты мне пообещаешь луну, а дашь засохший сыр, как все мужики.

Безымянный закрывает портфель, поднимается и идёт к двери — кошкам на него всё равно. Уже собираясь выйти, он оглядывается на Вальжан.

— А что случилось с вашим мужем, миссис Джонс?

Не колеблясь, она отвечает:

— Убила ублюдка. Мне от этого ни холодно ни жарко. Это было тридцать два года назад. Всё, что я тебе даю, — слухи. В суде это ничего не значит. И вообще, я всегда ношу в одном кармане корень цикория.

Его растерянность, кажется, её раздражает.

— Для удачи, ясное дело. И чтобы беречься от мужского зла.

— Как вы его убили? — спрашивает он.

Она улыбается.

— Молотком.

— И как вам сошло с рук?

— Сказала, что самооборона — из-за того, как он меня бил.

— Он вас бил?

Её прокуренное лицо кривится презрительно.

— Да ни черта. Не этот слабак. Тогда мы в доме жили. После того как я его отоварила, я два раза сама скинулась с лестницы, так отделалась, что мало не показалось. Никаких обвинений даже не рассматривали. Главная моя ошибка — выйти за тупого засранца, у которого всего сорок тысяч за душой. Люсия — сука прижимистая, но мою главную ошибку она никогда не повторит. Хотя, конечно, я никогда не была такой горячей, как она. Дурные мужики себе горло перережут ради девки, которая выглядит как Люсия.