Немецкая овчарка — одна из самых умных пород, но, конечно, ни одна собака не может знать, что хозяин, которому она служит, — зло. Если этому животному велели обезвредить незваного гостя любыми средствами, оно так и сделает; а если его натаскали убивать — Безымянный в большой опасности.

Пистолет у него есть, но он его не достаёт. Мысль уничтожить такое красивое создание глубоко его удручает. Может быть, эта неохота — знак того, что, действительно, в прежней жизни у него был опыт с собаками.

Однако операция вошла в часовую фазу. Теперь всё решает точность. Он должен оказаться в определённых местах в назначенное время. Если график сорвётся, шериф Соакс может уйти от судьбы, так тщательно для него приготовленной.

Пока Безымянный осторожно перемещается по кухне, овчарка держится рядом, тяжело дышит, а потом рывком выскакивает вперёд и перекрывает заднюю дверь. Звук, который она издаёт, больше похож на ворчание, чем на рычание; меньше на угрозу атаки, чем на приглашение незваному гостю присесть за стол для завтрака и подождать, пока хозяин вернётся домой.

Здравый смысл подсказывает: Соакс не стал бы учить собаку убивать или калечить кого бы то ни было в своём доме — уж слишком велики юридические последствия. Полицейского пса скорее натаскают валить и удерживать подозреваемого, пока не подъедет подкрепление. А «валить» всё равно может означать один-два укуса.

— Неплохое у тебя тут местечко, — говорит Безымянный.

Он отходит от двери. Овчарка следует за ним — настороженная, подозрительная.

В одном углу кухни стоит удобная лежанка с бортиками, но ни мячика, ни других игрушек не видно.

— Я, знаешь, интерьерным дизайном интересуюсь. Не возражаешь, если я осмотрюсь?

В коридоре на первом этаже пёс идёт следом почти вплотную, раз за разом тычется мордой в его ноги, обнюхивая его джинсы. Потом внезапно выскакивает вперёд, влетает в прихожую и разворачивается лицом к нему, перекрывая входную дверь. Хвост по-прежнему не виляет.

В кабинете — ещё одна собачья лежанка, игрушек нет. Ни лежанок, ни игрушек нет и в гостиной или столовой.

Ни на одном выходе нет дверцы-лаза для питомца. Значит, кто-то должен приходить раз в день, чтобы выгулять пса.

Запыхавшаяся овчарка сопровождает его вверх, на второй этаж. Там обнаруживается лишь одна собачья лежанка — в коридоре, у хозяйской спальни. Игрушек нет.

Похоже, отсутствие игрушек сообщает овчарке, что она на службе, что сейчас не время играть.

Психопат вроде Соакса может воспринимать животное скорее как инструмент, чем как питомца, но где-то же должен быть хотя бы один мяч. Скорее всего — на кухне, рядом с дверью во двор, где обычно и играют по-настоящему.

Безымянный начинает спускаться — возможно, слишком быстро. Исполнительный пёс ворчит и щёлкает зубами у его щиколоток, не кусая. Он теряет равновесие, спотыкается и хватается за перила.

Овчарка мчится мимо него вниз, в прихожую, и встаёт часовой у двери, рыча так, словно говорит: «Дальше — ни шагу».

Безымянный заявляет хвалебным тоном, как будто все это всего лишь проверка:

— Хороший пёс. Очень хороший пёс. Да ты у нас просто умница, умница.

Он смотрит на часы. Это занимает слишком много времени. Но другого выхода нет.

В кладовой при кухне, пока пёс наблюдает со своего поста у задней двери, Безымянный находит один теннисный мяч, плетёную верёвочную петлю для перетягивания и единственную плюшевую игрушку — кролика с пищалкой. Очевидно, шериф Рассел Соакс считает, что слишком много игрушек может испортить сторожевого пса.

Он также находит банку собачьего печенья. Полдюжины он прячет в карман.

Вернувшись на кухню, Безымянный бросает мяч овчарке.

Пёс смотрит, как тот подпрыгивает, подпрыгивает, подпрыгивает.

Со второй попытки мяч шлёпает овчарку по носу. С тихим жалобным «у-у» от досады пёс следит, как мяч снова катится прочь.

С третьего броска животное выхватывает сокровище из воздуха — и начинает вилять хвостом.

— Неси. Давай, дружище. Неси.

Овчарка кладёт мяч у ног своего напарника по игре.

Безымянный подходит к открытой двери в коридор и резким движением кисти с силой пускает мяч по полу — к входной двери.

С радостным взвизгом пёс бросается за ним, подбирает в прихожей и пулей возвращается к Безымянному, который бросает снова.

На этот раз овчарка возвращается с мячом в пасти — и видит, что её новый друг сидит на полу, прислонившись спиной к кухонному островку. Радостно приняв два собачьих печенья, пёс сворачивается у него на коленях; происходит короткая, но счастливая возня-обнимашка, и в эти минуты Безымянный успевает прочитать имя на болтающемся жетоне на ошейнике: «Аттила».

Пёс фыркнул в ответ.

Через две минуты, когда Безымянный идёт к задней двери, его четвероногий страж не преграждает ему путь. Он подбирает глушилку радиосигнала и открывает дверь.

Овчарка смотрит с ожиданием — надеется, что её позовут во двор. Вместо этого Безымянный говорит:

— Запомни меня, Аттила.

Он закрывает дверь и выключает глушилку, снова включая сигнализацию. Запереть засов он никак не может. Однако если Соакс вернётся домой через дверь между гаражом и домом, он может и не заметить эту брешь в защите.

После визита в номер 22 мотеля «Голубая лента», сидя в патрульной машине на парковке, Рассел Соакс понял, что именно с ним сделали, в чём состоит обман целиком. И он знает, что с этим делать.

Из центрального бокса между сиденьями он достаёт маленький флакон, который используется только тогда, когда они обзаводятся игрушками для манежа. Он вставляет его в эластичный держатель на своём оружейном ремне.

Гарри Карлайл живёт в двух кварталах от дома Рассела — в двухэтажном доме в стиле крафтсман, который принадлежал его покойным родителям. Шериф паркуется на подъездной дорожке. С манильским конвертом фотографий в руке он обходит дом сзади и поднимается на крыльцо. Не стуча, входит через кухонную дверь.

Гарри сидит за столом, перед ним бутылка «Макаллана» и стакан виски со льдом. Он выглядит нервным, отчаянным.

— Что мы будем делать, Расс? Я не могу сесть в тюрьму — стать игрушкой какого-нибудь бугая. Это будет смертный приговор. Кто бы она ни была, ей нужны деньги, которых и у Бога нет. Она знает, где закопаны тела. Чёрт, она знает всё.

Руки помощника шерифа дрожат, пока он слишком размашисто жестикулирует. Похоже, он и сам понимает, что переигрывает, что слишком театрален, — и обхватывает стакан с виски обеими руками.

Рассел садится не напротив Гарри Карлайла, а по диагонали, ближе.

— Кто-то был на «Мидоуленде», экскаватором-погрузчиком раскопал «Бьюик» Корли.

— О, Господи. Откуда кто-то мог узнать про «Мидоуленд»?

— Значит, кто-то рассказал.

Гарри тупо моргает. Этот стакан — далеко не первый за вечер.

— Рассказал? Кто, ради Христа, мог рассказать? Они же все там мёртвые. Не призрак же кому-то сказал.

— Нет, ты прав, дружище. Не призрак.

— Как такое может быть, Расс?

Гарри так побледнел, что его родимое пятно цвета портвейна будто светится неоном.

— Как такое может быть — при всех предосторожностях, заставлявших нас жить?

— Я снова засыпал яму, спрятал «Бьюик».

— И что это даёт? Какая бы сука ни была, она знает. Нам конец. Как такое может быть, как это вообще возможно?

— Не может, — говорит Рассел. — И не будет.

Когда Гарри делает глоток, стакан стучит о его зубы, и виски течёт по подбородку. Он вытирает лицо рукавом.

С девчонками он груб — столь же жесток, как и Рассел, — но по сути он пустышка. Питбуль с нежной малышкой, которая весит меньше половины его веса; но поставь его против кого-то своего размера… ну, тогда он годится только на бумажную работу — поэтому Рассел и держит его в управлении. Как бы успешно они ни охотились на маленьких перепёлочек, всё равно было ошибкой связываться с таким слабым партнёром, как Гарри.