Когда на востоке первые лучи розовеют на облаках, Оксенвальд съезжает с дороги, уходит вправо на то, что могло бы быть оленьей тропой или маршрутом для хайкеров, резко сбрасывая скорость, но сворачивая в чащу среди легионов хвойных — туда, куда «Авиатор» пройти не сможет.

Миа и Кара Бентон встают до рассвета и завтракают энергетическими батончиками. Миа ничего не имеет против миндаля, макадамии, какао-порошка, изюма, молочных протеиновых концентратов, соевого экстракта, экстракта корня цикория, стабилизаторов и прочих полезностей такого рода, но она будет рада тем трём дням в хижине над озером Миллертон, где они смогут есть яичницу, бекон, картошку и тосты из хлеба с корицей, щедро намазанные маслом.

Они стоят рядом и смотрят, как восточное небо расцветает пылающим небесным розарием — золотым, розовым, коралловым, — который медленно бледнеет, как бледнеют настоящие розы. Потом, в утренней синеве, они выходят на речную тропу — к озеру и к завершению своего пятидневного похода. Пройдя две мили, они выходят из леса на овальный луг, похожий на небольшой амфитеатр: на востоке — изогнутые, ступенчатые уступы выветренного камня, словно поднимающиеся ряды сидений; ровная трава — как сцена; река и поднимающаяся земля за стремниной — как драматический задник.

В центре луга стоит мотоцикл. Рядом с ним, сидя по-турецки на единственном каменном пьедестале посреди травяной сцены, — Адонис: в утреннем тепле он по пояс голый, загорелый, мускулистый, с лицом таким же эффектным, как и тело. Он фотографирует этот впечатляющий амфитеатр, а сосны на его гребне стоят, как часовые.

— Ух ты, — говорит Кара.

— Ага, — говорит Миа.

— Мы обе помолвлены?

— Я слышала, что да.

— Мой жених симпатичный.

— И мой тоже.

— Тогда кто этот парень на камне?

— Сверхъестественное искушение.

— Как называется мужской вариант суккуба?

— Инкуб.

Фотограф замечает, что он не один, встаёт и начинает фотографировать их.

— Ух ты, стоя он ещё лучше, — говорит Миа.

— Ага, — говорит Кара. — Но мы сильные.

— Мы сильные, — соглашается Миа.

Кара вздыхает:

— Пиво я не люблю, но эти шесть кубиков — люблю.

Миа смеётся:

— Тебе не кажется, что волосы чуть-чуть слишком… уложены?

— Да они совсем уж уложены, — соглашается Миа.

Фотограф спускается с камня и одной рукой подзывает их подойти ближе, продолжая снимать.

Сёстры идут к нему через высокую траву.

«Роллейфлекс» издаёт свой характерный звук, такой манящий для множества людей в этом мире самолюбования, и приближающаяся пара будоражит Палмера. Они будоражили бы его ничуть не меньше, будь они мужчинами, ничуть не меньше, будь они стары, потому что его возбуждает одно: их жизни — его, чтобы отнять. Он не прикоснётся к себе, даже через джинсы, но от предвкушения у него всё почти болезненно налилось.

Обычно он обездвижил бы их пистолетом со шприц-дротиками с транквилизатором, увёл бы с маленького луга в место неподалёку, но ещё более глухое, связал бы их и занялся бы ими с помощью инструментов, которые доставляют ему столько наслаждения. Но потребность его велика, а удовлетворение сорвали в Долине Смерти, сорвали ещё раз, когда его выдавили из Лоун-Пайна, прежде чем он успел даже поискать добычу в Национальном лесу Секвойя. Мучить этих двух животных — значит лишь отсрочить высшее упоение: забрать их жизненную силу себе.

Они всего в двадцати футах от него, когда он ставит камеру на скалу, где сидел, улыбается женщинам и с неподдельным восторгом говорит:

— Какая неожиданная картина.

Он тянется к кобуре на ремне у себя на пояснице и выхватывает девятимиллиметровый пистолет «Хеклер и Кох». Он открывает огонь, целясь то в грудь, то в лицо.

Они не однояйцевые близнецы, но реагируют одинаково: мгновенный, выворачивающий нутро и молотящий сердце ужас при виде пистолета, взрывной рывок «бей или беги» — в бегство при треске первого выстрела и вспышке пламени у дула. Мие некогда выхватить «Вальтер» .38 из-под свободной футболки — ублюдок стреляет в упор. Разворачиваясь в унисон, сёстры несутся обратно тем путём, которым пришли, надеясь, что рюкзаки сумеют остановить пули — нелепая, тщетная надежда! — и тут грохочет второй выстрел, третий, четвёртый. Миа всё ещё на ногах, не задетая, бежит; Кара тоже. Причёсанный ублюдок, должно быть, худший стрелок на свете, но он наверняка мчится за ними, пока пятая и шестая пули с рёвом режут луг и эхом отскакивают от каменного амфитеатра, уходят сквозь деревья, отражаются от поднимающейся за рекой земли.

Когда выстрелы наконец смолкают и они добегают до деревьев живыми, Миа решается оглянуться. Красавчик распластан на земле у постамента из природного камня — может, мёртв, — а над ним стоит другой: не такой красавец, зато крупный, крепкий, в руке у него какое-то оружие.

— Да откуда он, чёрт возьми, взялся? — выдыхает Кара.

Выдёргивая «Вальтер» из кобуры на поясе и чувствуя, как сердце, кажется, рикошетит о каждое ребро в своей клетке, Миа говорит:

— Что бы это ни было, ещё не конец.

Новый парень окликает их:

— Он лежит. Здесь безопасно. Мне нужна ваша помощь.

— Может, он лесной рейнджер, — говорит Кара.

— На нём нет формы.

— Может, рейнджер в штатском.

— Вот дерьмо.

Парень кладёт оружие на каменный постамент, отходит от него и снова кричит:

— У вас оружие есть. У меня — нет. Мне нужна ваша помощь.

Девушки хотят знать, кто он такой, и Безымянный уверяет их, что знать этого они не хотят, что им не нужно увязнуть в этой истории — разве что помочь ему убрать стрелка с луга.

Они хотят знать, кто такой этот бесчувственный красавчик, и он говорит им, что ситуация похожа на мрачную сказку: стоит лишь узнать имя людоеда — и ты навсегда окажешься в его мире.

Миа — та, что с короткими каштановыми волосами, — держит в руке Walther .38, и поэтому Безымянный говорит другой, с длинными рыжевато-каштановыми волосами, Каре, забрать оружие с каменного постамента, чтобы она была уверена: он не применит его против них.

— Это ружьё, стреляющее дротиками с транквилизатором. Он вырублен минут на двадцать, может, и больше. Мне нужно спустить его по тропе к месту, где я оставил свой внедорожник.

— Этот сукин сын промазал шесть раз подряд, в упор, — говорит Кара. — Как он мог промазать?

— Пистолет был заряжен холостыми, — говорит Безымянный. — Я подменил патроны, когда он оставил его у себя в комнате в Фёрнес-Крик. Я думал, рано или поздно он будет стрелять в меня.

— Какой Фёрнес-Крик?

— Неважно. Надо усадить его на мотоцикл. Одна из вас — с каждой стороны, держите его одной рукой, другой — держитесь за руль, а я буду хватать его сзади и толкать. Проведём мотоцикл примерно милю — туда, где мне пришлось оставить свои колёса.

— Ты серьёзно?

— Да. Серьёзно. Я от природы не шутник.

— Что ты собираешься с ним сделать? — спрашивает Миа.

— Тебе лучше не знать. В любом случае он жестокий социопат-убийца, так что не вздумай проникнуться сочувствием.

— Мы не все тут сострадательные, нам просто любопытно, — говорит Кара. — Я бы этого ублюдка пристрелила — без проблем.

— Оставьте его мне, — советует Безымянный.

— Может, нам лучше уйти отсюда, — говорит она.

— Вы у меня в долгу. Я спас вам жизни.

— Я ему вроде как доверяю, — говорит Миа.

— Это полный бред, но я тоже ему вроде как доверяю, — соглашается Кара.

— А что с камерой красавчика? — спрашивает Миа.

Безымянный пожимает плечами.

— Оставь. Пусть медведи делают селфи.