Только для этого задания его будут звать Чарльз Паркер.

Его миссии, когда он их выполняет, почти всегда приносят удовлетворение, иногда — даже пьянящее. Может, и эта будет такой, однако он чувствует в ней возможную печаль — такую, что способна раздавить. Это не прозрение и не видение будущего. Время от времени ему мерещится отблеск грядущего, но сейчас — лишь чувство, предчувствие.

Решив держаться на позитиве, он едет дальше, наслаждаясь летней пышностью дубов, клёнов, берёз и кедров, а между деревьями поблёскивает озеро. Катясь по дороге, он предаётся любительской философии, деля человечество на три группы.

Первая — те, для кого слова правильно и неправильно значат не больше, чем указание направления в дорожном движении: Вы поворачиваете направо на втором светофоре; если свернёте налево — вы ошиблись. Это нигилисты, хотя не все из них это сознают и хотя многие ощетинились бы, услышав такое определение. Всем таким людям трудно доверять: одни просто опасны, другие — смертельно опасные социопаты.

Вторая — те, кто распознаёт правильное и неправильное, естественное дао, и старается жить правильно — насколько получается. Они знают, что в мире существует реальное и непримиримое зло; однако как психологический защитный механизм многие из них грубо недооценивают, насколько оно распространено.

Третья — те, кто, занятый собственной жизнью, мало думал о правильном и неправильном. Столкнувшись с подлинным злом, они не уверены, что о нём думать, и пытаются понять его как сложный феномен, хотя на самом деле всё просто. Представляя зло бесконечно нюансированным, они вымывают из него всю кровавую окраску, переводят в серые тона — и идут дальше. Это самая многочисленная группа.

Вывод, к которому он пришёл относительно трёх групп, не раз сохранял ему жизнь в ситуациях, когда он должен был бы истечь кровью из каждого отверстия — и даже больше.

Представители второй группы, те, кто недооценивает распространённость зла, чаще всего и становятся его мишенью. Им вполне можно доверять в том смысле, что сами они едва ли совершат нечто по-настоящему злое, но на них нельзя рассчитывать, когда нужно заметить признаки, позволяющие понять, у кого из соседей в подвале закопаны десять расчленённых тел.

Третий тип — те, кто терпеливо анализирует зло с бесчисленных психологических и социологических точек зрения, пока его острые сияющие грани не станут тупыми и размытыми, — слишком нерешителен, чтобы стать союзником в любой опасной встрече с тьмой. Более того: они нередко настолько переанализируют ситуацию, что в конце концов сами уговаривают себя вступить в союз с чудовищами.

Для Безымянного эта классификация, помимо того что помогает ему выжить, означает одно: учитывая природу людей, он никогда не останется без работы.

Добравшись до Кросс-Виллидж, он разворачивается и едет обратно той же дорогой.

Городки на этом отрезке восточного берега озера Мичиган невелики и по большей части живописны. Населения, похоже, недостаточно, чтобы поддерживать существование элитного комплекса проживания с уходом вроде Оукшор-парка, где каждую из ста двадцати квартир можно сдавать за сумму в два-три раза выше среднего национального дохода. Однако вокруг Харбор-Спрингс и Петоски, и особенно вокруг Шарлевуа, сосредоточено немало старых денег, а на окраине Шарлевуа Оукшор-парк раскинулся на восьми величественных акрах.

Хотя его цель находится именно там, в Оукшор-парк Безымянный пока не поедет. Он следует подсказкам GPS к дому в нескольких милях к югу от Шарлевуа.

Небольшой, но солидный дом из бутового камня с чёрной сланцевой крышей стоит на акре земли, в тени клёнов и вишен.

Он паркуется у подъездной дорожки и поднимается на три ступеньки к простому портику, затем звонит.

В отличие от большинства людей, над которыми издеваются камеры Дорожного департамента, Брок Макколл выглядит в точности как на фото в водительских правах, которые Безымянный получил вместе с записанным досье: семьдесят три года, лысая голова, широкое лицо, глубоко посаженные зелёные глаза, челюсти — хоть орехи колоть, и облик человека исключительной жизненной силы, словно его ударила молния, которая не уничтожила, а, напротив, зарядила энергией. Он не просто открывает дверь — он распахивает её.

— Чарльз Паркер? — требует он, прежде чем Безымянный успевает представиться.

— Да, сэр. «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф». — Такой компании не существует, но визитку оставили в 4Runner; если Макколл спросит, она у него в кошельке. — Спасибо, что согласились меня принять.

— Проходи. Пойдём на кухню. Последнее время я провожу на чёртовой кухне почти всё время: читаю рецепты, делаю вид, будто умею готовить, произвожу в основном несъедобную бурду, но хоть какое-то занятие.

На кухне — техника премиум-класса и большой стол для завтраков со столешницей из белого кварцита, по которому тянутся золотистые прожилки. В воздухе стоит запах свежесваренного кофе, ананаса и кокоса.

На тех столешницах, что не предназначены для готовки, и на столе стоят как минимум две дюжины фотографий в серебряных рамках — странно смотрятся для кухни. На них одна и та же очаровательная миниатюрная женщина, снятая в разные годы её жизни: от времён чёрных как смоль волос до дней седины. На некоторых она вместе с Броком Макколлом.

Безымянный соглашается на кофе. Макколл наливает в две большие кружки. Пьют чёрным. Макколл также выставляет корзинку с мини-маффинами, две тарелки, вилки и салфетки, раскладывая всё с точностью.

— Маффины по рецепту Хармони. Им можно доверять. Маффины — единственное, что я не ухитрился запороть.

Указывая на фотографии, Безымянный говорит:

— Хармони была вашей женой.

— Она была больше, чем женой. Она была половиной моей души. Её нет уже три года. Иногда кажется, будто она ушла вчера, а иногда — будто я один целые десятилетия. Я бы и сам уже отдал Богу душу, если бы не хотел прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как доктор Мёрдок Пенниман получит по шее — так, как заслуживает.

Доктор Мёрдок Пенниман владеет Оукшор-парком.

Человек, который не Чарльз Паркер, цитирует рекламный буклет Оукшор-парка:

— Элегантная резиденция с уходом для активных пожилых людей, которые заслужили право на заботу и баловство.

Лицо Макколла сводит, как у взбешённого сержанта-инструктора.

— Ни один из этих активных пожилых не заслужил права быть убитым, но, чёрт побери, именно это и случилось с некоторыми беднягами. Не то чтобы кто-то из них был беден. Будь они бедны — они бы остались живы. Ненавижу Мёрдока Пеннимана, этого сукина сына. От одного его вида у меня глаза кровью налиться готовы.

На обрыве над заливом Литл-Траверс викторианский дом щеголяет декоративными карнизами, несколькими фронтонами, обильной резной столярной отделкой и глубокой передней верандой.

Бадди не нужен ключ: у него есть пистолет для вскрытия замков, хотя к полиции он отношения не имеет. Засов он отводит за шесть секунд. О системе безопасности он не тревожится, потому что заказчик дал ему код снятия с охраны Терезы Гарленд.

Её не будет дома как минимум три часа. Времени хватает и чтобы сделать дело, и чтобы с удовольствием покопаться в самом интимном белье восхитительной мисс Гарленд.

Роберт «Бадди» Дюфрейн совсем не похож на то, каким люди обычно представляют себе человека его профессии.

Самый ходовой образ лицензированного частного детектива — добросердечный крепыш, который месит грязные улицы города, где тёмных мест днём почти столько же, сколько ночью. В благополучные пригороды он выбирается, когда какая-нибудь коварная леди из высшего общества или богатый интриган сделал кому-то гадость, но ему не нужно ничего из того, что есть у них: ни денег, ни власти, ни их беззаботной аморальности.

Бадди Дюфрейн не добросердечен и не крут; ещё до того, как ему позволили сесть за руль, он понял: куда выгоднее быть эгоистичным, скрытным и злобным. Дашь кому-то в морду — он даст сдачи. Ударишь в спину — и он, может, даже не поймёт, кто это сделал.