— Я просто переживаю… Помню тот ужасный пожар пару лет назад: двое детей погибли, мальчик и девочка. Мать тоже сильно обгорела, говорила, что это был поджог.

Улыбка Дойла — улыбка Будды, который знает: человеческие беды преходящи и не имеют значения.

— Вы про тот пожар в книжной лавке, над ней квартиры. Дом был древний, развалюха, ему и поджог-то не нужен был — пожар, который сам себя ждал. Это не моё, — врёт он; ещё как его. — Да и вообще, всякое случается. Случается со всеми. Но детей здесь не будет.

Безымянный достаёт из внутреннего кармана пиджака маленький флакончик с помпой-распылителем.

— Что это? — спрашивает Дойл.

Вместо ответа Безымянный брызгает ему в лицо хлороформом — в упор.

Бледно-голубые глаза поджигателя бледнеют ещё сильнее. Когда он складывается на пол, словно у него нет костей, он облизывает губы — потому что у хлороформа сладковатый вкус.

Дэнни Дойлу снится, будто он сверху на белокурой Джоли, и всё, чего он касается губами, на вкус сладкое. Он полон огня, горячее горячего — у него напалм в жилах! — а она кричит в экстазе: «Сейчас, сейчас, сейчас». Всё прекрасно; по его ощущениям, это могло бы длиться вечно — и сил у него хватит, он хоть десяток женщин измотает! — но тут она говорит, что любит его. Она показывает помолвочное кольцо, которое, оказывается, он ей подарил, и сон превращается в кошмар, от которого он просыпается…

И обнаруживает себя в клетке размером с небольшой лифт: руки разведены в стороны и пластиковыми стяжками притянуты к двум брусьям два на четыре. Вообще-то он не стоит. Ноги не держат. Он висит на руках; руки ломит, плечи и шею тоже. Но приходит в себя он быстро, находит опору под ногами, снимает нагрузку с рук.

У двери клетки стоит Рокуэлл и смотрит сквозь куриную сетку. Самодовольный ублюдок.

Дэнни знает: бессмысленно орать и сыпать угрозами. Он просто говорит:

— Винс Карданцио закопает тебя, когда узнает об этом.

Молния, вспыхивающая в высоких окнах, и гром, с размаху бьющий по ночи, будто ставят знаки препинания в конце угрозы.

— Это был не Карданцио в телефоне. Он об этом не знает. И никогда не узнает.

Много лет назад, на одном деле — на фабрике матрасов, — этот охранник-пенсионер, убогий любитель нюхательного табака, который после кофе со снотворным должен был дрыхнуть в сторожке, застает их за установкой устройства поджига. Они его валят, связывают. И тут старикашка начинает материться, разбрасываться угрозами, обещать посадить их в тюрьму — как будто ему даже в голову не приходит, что этой ночью он не выйдет живым, что он сгорит. Старик выставил себя идиотом.

У Дэнни Дойла слишком много гордости для такого. Он не идиот. Он просто смотрит на своего пленителя и ждёт.

Рокуэлл достаёт из кармана маленький диктофон, щёлкает кнопкой и ставит его на брус два на четыре, который является частью клетки, но до которого Дэнни не дотянуться.

— То дело, где погибли дети, — говорит Рокуэлл, — было твоим. Мы подняли архивные данные GPS и можем подтвердить твоё присутствие по этому адресу в ту ночь. Более того: по GPS мы можем привязать разные твои машины к двадцати шести поджогам за последние одиннадцать лет — ровно в те ночи, когда там всё сгорело. У тебя есть фирмы-прокладки, которые получают жирные консультационные контракты от других фирм-прокладок, принадлежащих людям, которые нажились на страховых выплатах после пожаров.

Вопреки самому себе Дойл говорит:

— Архивы GPS? Ты о чём вообще? Ты кто, мать твою, такой?

Рокуэлл молча смотрит на него секунду и говорит:

— И не только те двое детей. Ещё четыре смерти. Побочный ущерб.

Дэнни думает, что их было пять, но кто считает? Он спрашивает:

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы восторжествовала правда. Но ты слишком хорошо прикрыт: сколько бы доказательств ни было на свете, закон против тебя не двинется. Справедливости не будет. Но для тебя, по крайней мере, будет правда — и её последствия.

Рокуэлл заводит вилочный погрузчик и начинает перевозить деревянные поддоны, складывая их вокруг клетки с трёх сторон. Топливо.

Это психологическая война, и Дэнни убеждает себя не поддаваться. Если Рокуэлл действительно хочет его смерти, он мог бы просто выстрелить.

И всё же, когда поддоны растут стенами вокруг клетки, у Дэнни сдают нервы. Он любит огонь, живёт огнём. Огонь был к нему добр. Но он достаточно умён, чтобы бояться его. Он никогда не присутствует при начале пожара — не только чтобы избежать улик, но и потому, что скорость тепловыделения его пожаров такова, что, чиркни он спичкой и сам подожги ускоритель горения — обычно керосин, — он вспыхнул бы ещё до того, как успел бы выбраться из здания. Устройство поджига позволяет ему быть за мили и за часы до того, как зверь вырвется на волю.

Ещё поддоны. Три стороны. Рокуэлл оставляет дверцу клетки свободной, как будто у Дэнни ещё есть шанс выбраться, если он признается. Но у Дэнни, похоже, врождённое отвращение к признаниям. Да и вообще, он не считает, что делает что-то плохое. Он делает только то, что необходимо. Чтобы зарабатывать. Чтобы выживать. Чтобы быть мужчиной, которого уважают. Люди гибнут в автокатастрофах — но это не значит, что рабочих, которые собирают машины, надо сажать. Люди гибнут в ураганах — но никто не казнит метеорологов. Жизнь опасна. Люди умирают. И что?

Рокуэлл ставит четыре поддона стопкой прямо перед дверью клетки.

Правда. Нет никакой одной правды. У каждого своя правда. Всё — вопрос точки зрения. Как этот тип трындит про правду — может, он просто псих, какой-нибудь истовый крестоносец. Если так, то это уже не психологическая война. Это буря дерьма, огненный шторм, который вот-вот грянет, и Дэнни Дойл — часть топлива. С самодовольным безумцем не договоришься — всё равно, верит он в правду или в то, что миром правят пришельцы. Дэнни кричит ему, и поскольку погрузчик электрический, его легко слышно:

— Ладно, хорошо, чего ты хочешь узнать?

Рокуэлл останавливает машину, спрыгивает и подходит к клетке.

— Это ты устроил пожар в той книжной лавке?

Если Дэнни удастся выбраться из клетки, у него есть шанс обмануть этого ублюдка, скрутить его. Или потом попросить кого-то убить его — и уничтожить запись.

— Да. Поймал. Это я устроил пожар. Но одна квартира наверху как раз пустовала — жильцы съехали, новые ещё не въехали, — а в другой жил мужик, который работал в ночную смену и его не было. И Джини Делмонт…

— Регина Белмонт, — поправляет Рокуэлл.

— Да какая разница: она с детьми должна была поехать к сестре в другой штат, но вернулась на день раньше. Кто ж знал? Они были в кровати. В квартире темно. Ну разве это не идиотизм? Она не могла свет оставить?

— У тебя есть договорённость со следователем из управления пожарного надзора.

Дэнни пожимает плечами, насколько это возможно, когда ты прикован к стенкам клетки.

— Он не плохой парень. Всем надо кормиться.

— Нельсон Уоллес.

— Ты кто такой, чёртов бог, что ли? Ты всё знаешь?

Рокуэлл говорит:

— Двое бандитов пришли к Регине Белмонт, запугали её, чтобы она перестала добиваться пересмотра расследования пожара в книжной лавке. Как их зовут?

Дэнни криво усмехается, показывая, что его не запугать до конца:

— О, так есть что-то, чего ты не знаешь, Шерлок?

— Я знаю их имена. Я просто хочу проверить, соврёшь ли ты.

— Эй, я тут раскаиваюсь, если ты не заметил. Рис Дорбит и Гектор Диас.

— Наёмная сила. Они когда-нибудь кого-то убивали для тебя?

— А какое это имеет отношение к Джини и её детям? Мне что, всю свою жизнь с яслей начать распаковывать?

— Они когда-нибудь кого-то убивали для тебя? — повторяет Рокуэлл.

— Да дай ты мне передышку, мужик. Рис и Гектор — гадюки. Когда приходится ими пользоваться, ты как заклинатель змей — и сильно рискуешь.

— Они когда-нибудь кого-то убивали для тебя?