Пока не появился дорогой доктор Пенниман. Разница в возрасте, конечно, слишком велика. Иллюзий у неё нет. Но пока он сидит рядом с ней на диване и наносит визит, она может упиваться его великолепным видом, успокаиваться от его глубокого, но мягкого голоса и любоваться его сильными руками, когда он показывает, что принёс и что хочет добавить в её ежедневный режим.

Оздоровительный напиток, который он принёс для неё, — какой-то витаминный смузи. Он принёс коробку из шести.

— Держите их в холодильнике, — говорит он. — Лучше всего они на вкус, когда холодные. Если вам понравится, я принесу целый ящик — двадцать четыре. Бесплатно. Дело не в этом. Дело в том, чтобы вы оставались здоровой и бодрой. Попьёте такой каждый вечер перед сном месяц — и я хочу посмотреть, как улучшатся показатели ваших анализов крови. Они улучшатся, я знаю. И, как бонус, кожа у вас станет чище и более упругой. Для своего возраста у вас замечательная кожа, Эмма, но, конечно же… — он указывает на стоящую рядом фотографию, где они с Гарри были мучительно молоды, — …у вас она всегда была прекрасной.

Он самый дорогой человек. Рядом с ним она не чувствует себя снова юной — она не дурочка, — но чувствует себя как бы женщиной средних лет, и это уже достаточно удивительно.

— Пообещайте мне, что сегодня вечером выпьете одну, Эмма, прямо перед сном. Во сколько вы обычно ложитесь?

— Мне надо смотреть мои передачи. Но обычно я уже сплю к девяти.

— Вообще-то лучше всего выпить её уже в постели, а потом уснуть полусидя, опершись спиной на гору подушек. Не думаю, что от неё будет изжога, но если первые пару часов вы поспите в таком положении, то её точно не будет.

— Начну сегодня же, — обещает она. — Я всегда делаю ровно то, что вы мне говорите, доктор Пенниман. У вас ещё не было пациентки более преданной.

Он улыбается её выбору слова преданной, которым Эмма пользуется расчётливо, — и его улыбка почти так же прекрасна, как у Гарри.

Когда медсестра Тереза Гарленд, чьё стриптизёрское имя когда-то было Фэнни Энн Татас, открывает дверь, соединяющую гараж с прачечной, раздаётся резкий электронный писк — предупреждение охранной сигнализации.

Пульт управления рядом с дверью, и, начиная вводить код снятия с охраны, она видит: индикатор горит над словом ДОМА, а не над НЕ ДОМА. Уходя из дома, она никогда не ставит систему в режим «дома», когда работают только периметральные датчики на дверях и окнах. Она всегда включает и датчики движения, и датчики разбития стекла — и отчётливо помнит, что сделала это сегодня утром, перед тем как уехать в Окшор-Парк.

Никто не знает четырёхзначного кода, который нужен, чтобы отключить её сигнализацию. Даже Мёрдок Пенниман, её любовник и соучастник, его не знает. Особенно Мёрдок. Кто смог бы спать по ночам один в доме, зная, что у человека, который вводит людям в вены пузырьки воздуха, есть код от сигнализации? Где бы они ни занимались сексом — у него или у неё, — ни один из них никогда не остаётся ночевать, хотя удовлетворённые желания часто оставляют их вымотанными физически и морально.

И всё же, хотя код никто не знает, кто-то был здесь, отключил систему, очевидно прошёлся по дому — и снова поставил сигнализацию в режим «дома», потому что забыл, что она была включена на «не дома». Или он до сих пор в доме и перемещается так, чтобы не попасться датчикам движения. Кто бы он ни был, это, чёрт возьми, точно не Санта-Клаус за пять месяцев до срока.

Обеспокоенная, но не испуганная — потому что она никого не боится, — Тереза наклоняется над стиральной машиной, нащупывает кобуру, прикреплённую сзади, и вытаскивает девятимиллиметровый «Кольт». Осторожно проходит на кухню.

Один ящик выдвинут на пару дюймов. Она патологически помешана на аккуратности и порядке. Открыв ящик, она всегда задвигает его до конца. Всегда.

На столешнице — несколько золотистых крошек. Она безошибочно знает, чьи это крошки. Вор нашёл её запас галет St. Michel — восхитительного французского сливочного печенья, тонкого и хрустящего, с морской солью, лучшего сливочного печенья на свете, непохожего на все остальные, когда-либо созданные, вызывающего зависимость, как крэк.

Вор украл всего одну печеньку, не бриллиантовое ожерелье, но Тереза злится. Её — значит её, и жалок тот идиот, который вообразил, будто имеет право хотя бы на самую малую часть этого.

Когда она, танцуя у шеста, пробивалась через обучение в медсестринской школе, этот сутенёр стал давить на неё, требуя большего, чем танцы. Он настаивал, чтобы она работала в его гареме дорогих девочек по вызову и отдавала ему половину заработка — и половину дохода от стрип-клуба тоже. Каждый раз, когда она отказывалась, он становился агрессивнее. Большинство девушек так его боялись, что ему не требовалось махать кулаками, чтобы загонять их в покорность. У него был ледяной взгляд и злобная, неумолкающая пасть, запугивающая манера говорить — он мог терроризировать одними словами. Поэтому Тереза устроила ему Суини Тодда прямой бритвой. После этого он бы не смог произнести ни слова — если бы выжил. Но он не выжил.

Вооружённая и злая, а затем и возмущённая, она проходит по дому, повсюду находя маленькие приметы того, что кто-то менее внимательный к деталям, чем она, кто-то явно не одержимый чистотой и порядком, побывал в каждой комнате, в каждом шкафу — хотя, похоже, не украл ничего, кроме печеньки.

Этого ублюдка в доме уже нет, но она всё равно может выяснить, кто он. В сигнализации нет явной системы видеонаблюдения, но она дополнила её самодельными миниатюрными камерами-«дырочками», спрятанными в обычных предметах — часах, лампах. У них нет батареек: они подключены к электросети и передают видео по Wi-Fi на её компьютер.

Она возвращается в кабинет на первом этаже, где ранее обнаружила, что офисный стул не задвинут под стол, в нишу для ног. Она всегда задвигает его туда.

Теперь она садится, включает компьютер и вводит пароль.

Кто-то лазил в её файлах. Первые двенадцать пунктов списка были открыты сегодня днём, пока она работала в Окшоре. Потом, очевидно, вторженцу стало скучно.

Она проверяет почту. Сегодня пришло пять писем. Все открыты, пока она ещё была в Окшоре.

Он знает её пароли — но как? Она никогда ни с кем ими не делится. Она держит их в памяти. Она нигде их не записывает, потому что не боится забыть.

К счастью, он либо не провёл за её компьютером достаточно времени, либо оказался недостаточно смышлёным, чтобы обнаружить запись с камер. Если бы он увидел, что запечатлён flagrante delicto во время вторжения в дом, он бы удалил записи. Но вот он — на экране, на кухне, ест галету St. Michel — и она его знает.

Роберт Дюфрейн. «Бадди» — для друзей и врагов одинаково. Сальный частный детектив, который работает на Мёрдока Пеннимана — и на неё тоже, если учесть, что она партнёр Мёрдока. Он собирает досье на наследников, чтобы помочь ей и Мёрдоку решить, кто может согласиться заплатить жирный гонорар за ускорение получения наследства, — и он слишком туп, чтобы заподозрить, как именно они используют результаты его работы. Или слишком боится потерять клиентов, чтобы ему было важно, чем они занимаются.

И вот Бадди, сыплющий крошками галеты, а теперь шарящий по кухонным шкафам. Бадди в её домашнем офисе — роется в ящиках стола, включает компьютер. Бадди обыскивает её спальню и гардеробную, явно выискивая спрятанный сейф. Бадди, устроивший затяжное романтическое свидание с её бельём и запихнувший её трусики в карман спортивного пиджака.

Тереза чувствует себя осквернённой. Ей кажется, что над ней надругались, её запачкали, опоганили, унизили — будто сутенёр, которого она убила столько лет назад, переродился в неуклюжем, безвкусном теле этого мерзкого, гнусного, подлого, отвратительного, вызывающего отвращение подражателя Сэму Спейду. Её злость, пока она обходила дом и замечала следы его шныряния, уже разрослась в ярость — теперь же переходит в бешенство. Он пришёл сюда не просто чтобы украсть. Он копает грязь. Ищет что-то, что можно использовать для шантажа. Значит, он всё-таки что-то подозревает о её с Мёрдоком тайном деле. Какой же он омерзительный, мерзкий, презренный, лживый, скользкий, вероломный, коварный сукин сын! Никогда прежде в ней не было столько прилагательных. Каждая мышца её прекрасно натренированного тела натянута, как струна, убийственной страстью.