Бадди работает не в мегаполисе и не в его пригородах. Его территория — восточный берег озера Мичиган, милые туристические городки и анклавы состоятельных людей, которые живут здесь поколениями или недавно сбежали из всё более неблагополучных городов. Им самим и их бизнесу нужен деликатный сыщик — то чтобы поймать вороватого сотрудника, то чтобы вывести на чистую воду гулящего мужа. К их богатству и власти он не испытывает презрения, а если кто-то из них аморален — Бадди это устраивает: он и сам не может похвастаться жизнью праведника.

На частного детектива он тоже не похож. Не высокий красавец, но и не коротышка и не урод. Среднего роста, с небольшим брюшком. Главное его достоинство — обаятельная улыбка; все принимают её за искреннюю.

Текущее задание странное. Ему велено сделать так, чтобы казалось, будто дом тщательно обыскали: словно злоумышленник перелопатил всё до мелочей, а потом старательно разложил всё по местам, лишь кое-где оставив — чуть-чуть — не так, как должно быть. Замысел в том, чтобы Тереза Гарленд заметила ряд мелких признаков и встревожилась. Бадди не должен ничего брать; это не должно выглядеть как ограбление; напротив, нужно заставить женщину подумать, что кто-то подозревает её в двуличии и ищет доказательства.

Поскольку заказчик в этом деле — самый важный в его жизни, Бадди будет педантично следовать инструкциям.

Опасаясь, что кто-то может тайно записать их разговор, доктор Пенниман никогда не обсуждает с Бадди задания — даже когда они встречаются лично. В такие разы они болтают о пустяках, пока Бадди читает письменное распоряжение; затем он возвращает его доктору, который уничтожит бумагу.

В остальное время Пенниман переписывается с помощью смартфона, зарегистрированного на несуществующее лицо — Клода Рейнса, — сотрудника компании с ограниченной ответственностью, фирмы-пустышки, с которой у доктора нет легко прослеживаемой связи.

Теперь Бадди принимается обыскивать дом и оставлять после себя почти идеальный порядок — ровно так, как ему велели.

Маффины хороши. Они даже не просто хороши — они великолепны.

В мире, который болен завистью, порождающей вожделение, порождающее жадность, а та слишком часто оборачивается насилием, не сразу поверишь, что такая мелочь, как отменные маффины, может поднять человеку настроение — даже когда разговор идёт об убийстве. Но так устроен мир: печаль и восторг, гнев и терпение, ненависть и любовь — всё это переплетено в каждом дюйме гобелена.

Брок Макколл буквально кипит ненавистью к доктору Пенниману — и в то же время повсюду вокруг него видны свидетельства неумирающей любви к покойной жене.

— После того как Хармони умерла, я не думал, что смогу продолжать жить здесь. Это было слишком… утрата, воспоминания, непрерывные напоминания о том, что было и чего уже никогда не будет.

Слова старика отзываются в Безымянном, пускают по нему холодок, будто начинающийся в самых пустотах костей. Он думает: не помнит ли тело того, что разум заставили забыть; не скрыта ли в стёртом прошлом какая-то страшная потеря.

— Мне было семьдесят, вот я и подался в Оукшор-парк, а этот дом сдал милой молодой паре.

— Там дорого, — говорит Безымянный.

— Ну да, там пятизвёздочные условия. Потрясающая еда. Хороший персонал, несколько медсестёр. У Пеннимана там кабинет, врач прямо на территории. Это проживание с уходом, не дом престарелых. Большинство ходячие — более чем ходячие. Кто-то играет в пиклбол и болтает о телешоу, пока мозги не сварятся, но там и интересных людей хватает. Я подружился… с некоторыми… с хорошими друзьями…

Голос Макколла стихает, и он смотрит в кружку так, словно умеет читать кофе, как гадалки читают чайные листья.

— Вы подружились, — настаивает Безымянный, — а потом они начали умирать.

Макколл поднимает взгляд от кофе — и в лице, в глазах у него что-то меняется. Раньше он не выглядел старым. Теперь — выглядит.

— Когда из вашей конторы позвонили и попросили встретиться с вами, я сказал: ладно, но только неофициально. Вам сказали, что это единственное условие?

— Да.

— Это важно. Скажете кому-нибудь, что мы разговаривали, — я всё отрицать буду.

— Понимаю.

Макколл явно смущён.

— Всю жизнь меня ничто не пугало, пока Хармони не умерла. Меня напугало одиночество. И до сих пор пугает. Не так, как ребёнок пугается. Другое. Не страх, что кто-то или что-то меня достанет. Это пустота. Пустые комнаты, тишина. Конечно, можно включить телевизор или музыку, но даже тогда тишину не выключишь — пустоту не выключишь. Но теперь есть кое-что, что пугает меня ещё сильнее.

Помолчав, Макколл смотрит на фотографии в ярких серебряных рамках, глубоко вдыхает — и с силой выдыхает.

Безымянный ждёт. Он уже знает почти всё, что этот человек способен ему сказать, но есть одна вещь, которую он точно не знает и должен выяснить. Похоже, Макколл вот-вот её назовёт.

— Дочь с мужем живут в Траверс-Сити. У них один ребёнок, Тоби, ему одиннадцать. Самый чудесный мальчишка. Мягкий, невинный, счастливый. Он всю жизнь будет мягким, невинным, добрым — и, дай бог, счастливым, — потому что у него синдром Дауна. Вы когда-нибудь знали таких, мистер Паркер?

Безымянный говорит, что нет, и Макколл продолжает:

— Это ангелы на земле, сэр. Дочь с зятем говорят: Тоби — благословение. Родители детей с синдромом Дауна обычно все говорят одно и то же — какое это благословение. Рядом с человеком с синдромом Дауна ты меняешься к лучшему. Хармони любила Тоби, обожала его, и я тоже. Если бы только…

Он не заканчивает. Когда Макколл наконец отводит взгляд от фотографий, в глазах у него стоят несорвавшиеся слёзы.

— Но сперва, — говорит он, — про тех моих друзей из Оукшор-парка. Хорошие люди. Мы отлично проводили время. А потом за восемь месяцев умерли трое. Все от одного и того же — инсульты, эмболии сосудов мозга.

— За семьдесят, за восемьдесят?

— За семьдесят. Двое мужиков: Бейли Стерн и Фрэнк Веникки. И женщина — Хелен Уэстерли. Никаких сердечных проблем, ни у кого не было мерцательной аритмии. Никто из них не курил. Один принимал лекарства от холестерина, но двое других — нет. Да они, чёрт возьми, были здоровёхоньки. Соревновательные гольфисты. На теннисном корте Хелен и Бейли всё ещё могли лупить по мячу чертовски неплохо. Все водили машину, как и я. Крепкие люди — до тех пор, пока… вдруг.

— Почему они жили в Оукшоре?

— Да это как пятизвёздочный отель: никаких забот, за тебя всё делают, хочешь — приходи, хочешь — уходи. Бассейн, тренажёрка, спа, театр. Люди твоего возраста, со схожими интересами. Мгновенная медицинская помощь, если понадобится. Но через неделю после смерти Хелен — она была третьей — я увидел кое-что, и у меня в голове щёлкнуло.

Маффин он так и не съел. Теперь подцепляет вилкой одно из угощений из корзинки и кладёт на тарелку, но не трогает — смотрит на него так, будто забыл, для чего нужна еда.

— Я съездил… далеко, за Петоски, до Харбор-Спрингс, пообедал в ресторане, куда мы с Хармони раньше ходили. Сел в самой глубине, в нашей любимой кабинке. Я не смотрел на входную дверь, но почти весь зал видел в большом старинном зеркале на задней стене. Так я и увидел, как вошёл Пенниман, и ему дали столик у окна. Минут через десять появляется Джозеф Уэстерли, сын Хелен. Я видел его фотографию, однажды встречал — когда он приезжал к матери. Он навещал её нечасто. Они не то чтобы были в ссоре, но между ними были проблемы. Какие — не знаю.

Макколл разрезает мини-маффин вилкой, а потом откладывает вилку, так и не попробовав.

— В общем, Уэстерли и Пенниман обедают вместе, делят бутылку вина, и они все такие довольные. Смеху полно. И это всего через неделю после смерти Хелен — а её сын хохочет и шутит с её лечащим врачом. Странно это было… неправильно. Я не хотел, чтобы они меня заметили. Я ел медленно, взял десерт, который мне не был нужен. Джо Уэстерли пришёл с портфелем. Поставил его на пол и ни разу не открыл. Когда они ушли, Пенниман забрал портфель Уэстерли. Я той ночью не мог уснуть, всё думал: что же, чёрт возьми, там было — и зачем.