Ужин она ест за отполированным кварцитовым островке на большой кухне — сидя на табурете, лицом к телевизору, который по команде с пульта выдвигается из потолка в удобное для просмотра положение. Ей приятно снова быть в Ла-Хойя, приятно быть такой богатой, как она есть, хотя вообще-то у неё должно быть больше, и особенно приятно, что ей не нужно делить ни этот миг, ни этот дом ни с кем.

Потом она щёлкает пультом телевизора — и её мир разваливается.

Её муж по телевизору. Майки. Майкл. Её мёртвый муж. Крупный план его глупого лица. По нему бегают странные, смещающиеся тени, то накатывает, то отступает метель помех, но сомнений нет — это Майкл. Он не просто на экране: он говорит с ней.

В его голосе есть какая-то странная пустота, хотя она узнаёт его без труда, узнала бы даже если бы он не звучал из того лица, что сейчас на телевизоре.

— Я жду тебя, Люсия. Ты пошла в дамскую комнату — и тебя не было так долго.

Что за херня? Этого не может быть. Она обошла дом с солёными крекерами. Это невозможно.

Она уже на ногах — и только сейчас понимает, что пролила бокал шардоне.

Сердце колотится. Она слышит собственное сердце — как кулак по толстой двери.

Майкл говорит:

— Я пытался тебя найти, но я не знаю, где я. Я больше не в Париже, я не знаю, где я, и я не знаю, где ты, но я чувствую, что ты рядом.

Она хватает пульт и пытается выключить телевизор, но он не выключается.

— Ты здесь, Люсия? Ты меня слышишь? Люсия? Люсия?

Нажимая кнопку переключения канала вниз, она пытается убрать его с экрана. На пятой попытке появляется ситком.

Другая женщина стала бы гадать, что только что произошло, возможно, даже усомнилась бы в собственных чувствах, непременно стала бы искать объяснения, альтернативные мысли о том, что её прежний муж прорвал завесу между мирами. Но Люсия давным-давно очнулась к холодной правде: мир — зловещая тайна, и в нём есть вещи, которые приходят и уходят во тьме, невидимые никому, — и не только во тьме. Сейчас июль, за кухонными окнами ещё светло, и она знает, что видела и слышала.

Звонит кухонный телефон. Настенный. Он звонит и звонит.

Люсия велит себе взять себя в руки. Она не какая-нибудь пресная домохозяйка, которая дни напролёт ждёт, когда муж вернётся из офиса. Она дерзкая, умная, беспощадная. Она лепит свою судьбу. Лепит с самой школы — с того времени, когда одноклассник из богатеньких поклялся в вечной любви и браке, получил от неё всё, чего хотел, получал снова и снова — а потом дал понять, что обещание жениться никогда не будет выполнено. Он был первым. Первой жертвой. Ей это сошло с рук. Никто не заподозрил. Она никогда не боялась убивать, а после первого убийства не боялась уже ничего.

Телефон всё ещё звонит. Он давно должен был уйти на голосовую почту.

Мир тёмный — да, и в нём всюду есть невидимое: измерения, силы, сущности. Но мёртвый муж не может причинить ей вред. Майки был слабаком. Богатый, влиятельный и во многом умный — но слабак и совершенно слепой на её счёт. Они все были слепыми слабаками, трусами, начиная с того школьного «жениха». Ни один из них при жизни не мог причинить ей вреда; и ни один из них после смерти не представляет угрозы, ни один не способен стать опасным духом.

Телефон продолжает звонить.

Даже если бы Люсия когда-нибудь умерла — чего она не предвидит, — она стала бы самым опасным призраком, какого только знал бы мир: полтергейстом, который разнёс бы комнату в клочья, разнёс бы дом, сравнял бы всё с землёй, поджёг бы и спалил бы всех внутри заживо. Все, кого она стала бы преследовать, дрожали бы от ужаса; но она не боится никого.

Пока шардоне стекает с острова на кухонный пол, она сдёргивает трубку с настенного телефона.

— Да? Чего надо?

Майкл говорит:

— Люсия? Я знаю, что ты рядом. Я чувствую твоё тепло. Мне нужно твоё тепло. Мне так холодно. Мне нужно твоё тепло. Ты слышишь? Люсия? Мне нужно твоё тепло. Мне так холодно. ДАЙ МНЕ СВОЁ ТЕПЛО, ТЫ, СУКА!

Она бросает трубку. Майки никогда так не выражается. Он никогда не повышает на неё голос. Он гордился тем, что он джентльмен. Это другой Майкл — возможно, им управляет какая-то сущность из измерения, что следует за смертью: вторгшаяся в него, оседлавшая его, злая.

Ей нужно переодеться, собрать сумку, уехать в отель и подумать. В фильмах и в реальных историях люди остаются в доме с привидениями до тех пор, пока уже не остаётся пути к спасению, — что глупо. Люсия не глупа. Главное — сохранять спокойствие и наметить курс действий. План. Она превосходно умеет составлять планы и доводить их до конца.

Наверху, в главной спальне, отражение в зеркале на задней стороне двери гардеробной возвращает ей уверенность. Она не просто красива. Она ослепительна, потрясающа. Она выглядит ни на день не старше двадцати шести. И почему? Уже десять лет она носит при себе жёлудь — где бы ни была; он не даёт ей стареть. Даже древние друиды знали правду о желудях. Она не стареет; она никогда не состарится; возможно, она вообще никогда не умрёт. Ей нечего бояться — ни живых, ни мёртвых.

Она складывает одежду в раскрытый чемодан на кровати, когда свет мигает, пульсирует — и гаснет. Слабеющий дневной свет, просачивающийся по краям закрытых штор, всё равно оставляет её почти слепой.

Отвратительный голос — будто у говорящего рот размяк, а язык гниёт, — произносит:

— Детка, поцелуй Майки туда, куда надо.

Что-то холодное и острое касается её спины, жалит — и тут же внутренняя тьма раздувается, заполняет её целиком, пока она оседает в меньшую тьму спальни.

В эту паузу в жутковатом спектакле загорается свет.

Выстрелив в неё с расстояния всего шести футов, Девлин стоит над распростёртой Люсией. Он весь в чёрном, включая худи и чёрную лыжную маску. Если бы она успела обернуться и увидеть его до того, как он свалил её выстрелом из пистолета, стреляющего дротиками с транквилизатором, он мог бы показаться ей не просто нарушителем, а почти сверхъестественным существом.

«Поцелуй Майки туда, куда надо», — повторяет запись; голос звучит из потолочных динамиков распределённой музыкальной системы, которая, вместе с освещением и прочими системами, управляется Безымянным с компьютера на чердаке.

Поскольку Майкл Риккенбах много выступал на благотворительных и корпоративных мероприятиях, у них достаточно видеозаписей и аудио с ним. Туз и команда поработали с видео — затемнили, добавили помех, применили искажающие приёмы, — чтобы отвлечь Люсию от понимания, что движения губ Майкла не идеально совпадают с произносимыми словами. Программа имитации голоса Paramimic позволяет их призраку говорить всё, что они захотят.

«Поцелуй Майки туда, куда надо».

— Она вырубилась, — докладывает Девлин, хотя Безымянный и так видит это через одну из крошечных скрытых беспроводных видеокамер, которые они установили. Люсия будет без сознания около двадцати минут.

Две минуты спустя Безымянный спускается с чердака.

Люсия приходит в себя волнами нарастающего сознания; тошнота прокатывается по телу. Вокруг густая тьма, и она не понимает, где находится.

Потом вспоминает: своя спальня; свет мигает, гаснет; хриплый голос — Майкла? — словно из распадающегося горла и рта; холодное острое прикосновение... чего-то.

Она не помнит, как оказалась на кровати, поверх стёганого покрывала, но вот она здесь.

Лёжа совершенно неподвижно, она напряжённо прислушивается, пока сознание проясняется. Звука нет, но она чувствует: она не одна.

Происходит нечто необыкновенное, но Люсия не боится. Она и сама необыкновенная и способна превзойти любую угрозу.

Если дух Майкла и вправду пересёк полмира — из Парижа — чтобы преследовать это место, то он не может причинить ей вреда: не сострадательный Майки, раздавший больше половины состояния, которое заработал. При жизни он был мягкосердечным дураком, всегда застенчиво спрашивал разрешения заняться с ней любовью и, когда она позволяла, казался благодарным. Он и понятия не имел, что её лицо и тело — оружие в арсенале не менее надёжное, чем наёмники, которых она нанимала, и гиподермический шприц, которым она сама впрыскивала своему второму мужу, Сэмюэлу Роскину, тщательно выращенную грязь, пока он спал.