За час до рассвета он намерен уйти вглубь материка от озера Миллертон, вглубь Сьерра-Невады, и устроиться с камерой на тропе вдоль реки Сан-Хоакин, чтобы встретить любого любителя природы-неудачника, который окажется там в раннем свете.

Между тем, будучи не меньшим мастером кулинарии, чем неутомимым торговцем смертью, Палмер готовит на ужин пасту в изысканном соусе альфредо, а к ней — гарнир из моркови в сливочном масле и ещё один — из брюссельской капусты в бальзамическом соусе.

Ужин, два бокала белого вина и флеш-накопитель, полный фотографий, под подушкой обеспечивают ему крепкий сон и те самые сны, которые его возбуждают.

Будильник будит его в 3:50 утра. Позавтракав маффином и кофе, он берёт сумку с камерой Rolleiflex и свой набор для убийств в гараж и закрепляет их на багажнике спортивного мотоцикла Kawasaki.

В 4:10 утра человек, который не Кентон Мэллори, сидит в своём Lincoln Aviator на парковке мотеля, лицом к улице, с опущенным стеклом, прислушиваясь к зловещей тишине Фрайента, где единственный звук — уханье совы. И даже птица, кажется, шепчет из уважения ко сну горожан.

Появляется фургон с цельнометаллическим кузовом и останавливается у бордюра. Он выглядит особенно крепким — словно это мог бы быть немаркированный броневик, которым перевозят крупные суммы наличных.

Из фургона выходит мужчина лет сорока с небольшим, подходит к «Авиатору» и заглядывает в открытое водительское окно.

— Доставку ждёте?

— Салазар?

— Товар при мне.

Специалист, которого они ждали, Салазар, либо не имеет имени, либо не имеет фамилии; возможно, Салазар — это nom de guerre, псевдоним, и тогда он почти так же безымянен, как Безымянный.

— Я поведу, — говорит Безымянный, и заводит «Авиатор», пока Салазар возвращается к своему фургону.

Когда Палмер Оксенвальд сидит верхом на мотоцикле в своём гараже, ровно в четыре тридцать утра, у него звонит смартфон.

Звонившего он не узнаёт, но, учитывая последние два дня, считает нужным ответить. Если это рекламный обзвон, он просто повесит трубку. Но если звонок связан с недавними событиями, лучше послушать.

— Алло?

Знакомый голос сообщает:

— Это доктор Лоуэлл Шрив Литтон.

На мгновение Палмер ошарашен этим возвращением мозгоправа, который два года держал его под замком. Тонкие волоски на шее у него дрожат, словно от статического электричества.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, на линии раздаётся другой голос — голос его отца, сенатора Ривза Шеррингтона:

— Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду — его нельзя выпускать? Я плачу тебе по шесть цифр в год, по шесть цифр дважды в год, чтобы ты его вылечил.

— Губернатор, — говорит Литтон, — мальчик по-прежнему глубоко неблагополучен.

Губернатор. Ещё не сенатор. Палмер понимает, что слушает запись, сделанную много лет назад.

— Он убивал каких-нибудь животных с тех пор, как находится здесь? Песчанок, птиц, кроликов, кошек?

— У него не было такой возможности.

— Значит, ответ — нет.

С десяти лет ему доставляло удовольствие мучить и убивать мелких живых существ — сначала гусениц, жуков и мышей, которых он ловил живьём в гуманные ловушки. Год за годом он становился всё более амбициозным, переходя к животным покрупнее и посложнее.

Доктор Литтон говорит:

— В одиннадцать лет Палмер попросил у вас камеру «Полароид». И вы дали её ему, даже не спросив, зачем она ему.

— Не играйте со мной в психиатра, Литтон. Из-за его рисунков мать решила, что у него талант, что камера его вдохновит. Многие художники работают по фотоматериалам.

— Пять лет спустя ваша дочь, Рошель, нашла его тайную коллекцию снимков «Полароид». Животных пытают, животные умирают, животные мертвы. Эти фотографии у меня.

Голос отца, прежде жёсткий, внезапно становится и опасно-острым:

— Не угрожайте мне, Литтон.

— Вы усматриваете угрозу, губернатор. Я её не подразумевал. Я не шантажист. Я упоминаю эти фотографии лишь потому, что раз в четыре-шесть месяцев, чтобы проверить эффективность терапии, которую он получает, я разрешаю Палмеру брать коллекцию на два дня. И, к сожалению, результат всегда один и тот же.

— Результат? Какой результат?

— В уединении своей комнаты, не зная, что его снимают, Палмер раздевается догола и часами одержимо разглядывает фотографии.

— Ты, чёрт возьми, уничтожишь эту плёнку, Литтон!

Доктор упрямо продолжает:

— Во время этих сеансов он постоянно возбуждён. Он презирает тех, кто занимается самоудовлетворением, и никогда не ласкает себя, но одного лишь возбуждения от фотографий ему достаточно, чтобы достичь оргазма.

— Это возмутительно! Если бы я знал, что ваше заведение — дворец извращений, доктор Литтон, я никогда бы не доверил вам своего сына.

Литтон остаётся невозмутим:

— Наши теории и методы были прямо изложены в приёмной анкете, которую подписала ваша жена.

— Тогда она дура, раз подписала.

———

В нескольких сотнях ярдов к югу от домика Оксенвальда, который скрыт за поворотом и не виден отсюда, обочина приозёрной дороги расширяется — места хватает для «Авиатора». Саласар останавливается позади внедорожника и гасит фары. Он будет ждать здесь, пока ему не позвонят из домика.

Безымянный идёт дальше пешком. Не доходя до поворота, он сходит с тротуара и входит в деревья, продвигаясь в лесу под прикрытым лучом фонарика, пока не оказывается в пределах видимости хижины, лежащей ниже по склону. Он выключает свет и осторожно двигается вперёд, к линии деревьев, за которой раскинулась залитая лунным светом поляна.

———

— Тогда она дура, раз подписала.

Палмер согласен. Его мать — дура, но тогда и Отец — тоже.

Доктор Литтон говорит:

— Прошу вас, губернатор, давайте не будем сводить всё к вам и ко мне. Речь о вашем сыне. Когда фотографии не у него, он не проявляет никакой сексуальной активности. Вообще никакой. Целая батарея психологических тестов показывает мальчика, которого не влечёт ни к девочкам, ни к мальчикам.

— Чушь! Он чертовски смазливый парень. Девчонки вокруг него вьются, и ему это нравится!

— Потому что он фантазирует о том, что хочет с ними сделать, — а то, что он хочет сделать, не связано с сексом.

— С меня довольно.

— Ваш сын возбуждается только от насилия и достигает оргазма лишь тогда, когда убивает, — или когда с помощью фотографий заново переживает совершённое убийство. Если его одержимость будет прогрессировать — а она будет, — однажды ему перестанет хватать убийства одних лишь животных.

Окон в гараже нет, но единственная лампа под потолком делает мутным зеркалом боковое стекло арендованной машины, припаркованной рядом с «Кавасаки». Слушая и словно загипнотизированный, Палмер смотрит на своё отражение: дымчатая фигура с размытыми чертами, будто он видит не себя, а прожорливую психику, заключённую в его плоти.

— Мой сын не убийца, — заявляет Отец.

— Пока нет. Но когда начнёт, он будет охотиться и на мужчин, и на женщин — и на старых, и на молодых. Для него смерть — это Эрос.

Несколько щелчков, короткий гул, помехи на линии — возможно, в записи сделана склейка.

Потом Отец говорит ровным, торжественным тоном:

— Пятнадцатилетний мальчик покончил с собой, находясь под вашей опекой, доктор Литтон.

— Да. Девять лет назад. Меня это преследует. Мы приняли все меры предосторожности, но он повесился — самым изобретательным образом.

— Две молодые женщины, лечившиеся в этом учреждении, обвиняли вас и сотрудников в изнасиловании.

— Да. Одна позже отказалась от своих обвинений. Другая, проведя здесь всего месяц, затем обвинила в изнасиловании обоих родителей, а также своего пастора, нескольких учителей, дядю, двух соседей и двоюродную сестру, которую она порезала ножом. Ни одно учреждение не обходится без прискорбных инцидентов, губернатор, но за девятнадцать лет работы у Школы Литтона их было куда меньше, чем у большинства, и ни один не был подтверждён.