Ну да: такой самодовольный воин справедливости, обожравшийся белены, не собирается видеть две стороны истории. Он весь — про себя, про свою выдуманную добродетель. Он, скорее всего, задаст этот вопрос тысячу раз, пока не получит ответ.

Дэнни говорит:

— Понимаешь, когда нанимаешь Риса и Гектора, ты говоришь: сделайте дело с минимальной жестью. Но они — художники, понимаешь, им важно мастерство, техника, ремесло: как они заставляют людей заткнуться нахер. Иногда у них просто нет выбора — приходится действовать жёстко. Так что да: один раз, может, даже два они шлёпнули кого-то по моему контракту, но я никогда не хотел, чтобы всё заходило так далеко. Я жалею. Честно жалею. Думаешь, у меня сердца нет? У меня сердце — как у тебя.

Рокуэлл молча изучает его минуту, потом возвращается к погрузчику. Однако Дэнни, похоже, набирает очки — возможно, из-за речи про сердце, — потому что Рокуэлл убирает стопку поддонов, стоявшую перед дверью клетки.

— Ты вывел меня к свету, мужик, — заявляет Дэнни. — Я был во тьме, теперь понимаю. Пора всё исправить.

Рокуэлл кладёт ключ на пол возле дверцы клетки и забирает диктофон.

— Эй, дружище, я до ключа не дотягиваюсь.

— Он не для тебя, — говорит Рокуэлл, уходя в более тёмную часть огромного склада. — Прощай. Приятной смерти.

Распятый как есть — хоть и без гвоздей и креста, — Дэнни Дойл не может повернуть голову и посмотреть ему вслед. Он слушает, как удаляются шаги, пока их не заглушают малый барабан дождя и литавры грома.

Похоже, Рокуэлл ушёл со склада.

Дэнни хочется писать.

Безымянный использует USB-порт, чтобы загрузить запись в свой ноутбук. На складе есть Wi-Fi. Он отправляет запись Тузу, чтобы голос обработали и синтезировали с помощью Paramimic. В течение часа начнутся звонки, и собеседники будут уверены, что разговаривают с Дэнни Дойлом.

Дворники выставлены на максимальную скорость, но улицы за стеклом всё равно остаются размытыми: потоки воды, разводы, вспышки отражённых молний — расплавленные жилы света, — и кажется, будто город плавится, пока Нельсон Уоллес ведёт машину.

Четверть года здесь сыро и ветрено, полгода — холодно и снежно, и остаётся загадкой, почему люди уже двести лет хотят жить в этом месте — если не считать того, что здесь деньги. Деньги — сила, равная гравитации и магнетизму. У Нельсона нет иллюзий насчёт того, что именно деньги вращают мир. Без денег планета перестала бы крутиться вокруг своей оси.

Высокий, красивый, чернокожий, Нельсон девять лет отслужил городским пожарным и уже восемнадцать лет работает следователем в управлении пожарного надзора. Через три года он выйдет на пенсию и переедет в Белиз, где у него славный дом на пляже, два дома под сдачу и сувенирная лавка. В Белизе полно хорошеньких дам — и местных, и туристок, — и он всякий раз возвращается из отпуска с улыбкой, растянутой до ушей. Когда он переберётся туда насовсем, он подсядет на виагру.

Как человек, выросший на определённых идеалах, из-за работы с Дэнни Дойлом он порой чувствует себя так, словно продался, и временами испытывает сожаление. Но это обычно случается в солнечные дни, когда воздух чист и свет искрится на воде. В ночи вроде этой ему кажется, что он недостаточно заботится о собственной выгоде и что уже давно должен жить в Белизе постоянно.

В некоторых верхних окнах склада светится голубоватый свет, хотя один конец здания тонет во тьме. У одного из входов припаркована «Ламборгини» Дэнни.

Звонок поджигателя был не из-за какой-то проблемы. Напротив, он подчеркнул, что их ждёт беспрецедентная возможность — самый крупный куш в истории, — и им необходимо посоветоваться. Учитывая, что одна из операций Дэнни привела к газовому взрыву, разнёсшему большую часть умирающего торгового центра, и обернулась страховым требованием на сорок семь миллионов долларов плюс выплатой от газовой компании, трудно представить, как этот старый склад может принести ещё более крупные деньги. Однако прежние успехи Дэнни обеспечивают ему максимальный кредит доверия.

Нельсон ставит свою «Хонду» позади «Ламборгини». Дверь в человеческий рост не заперта. Он торопливо перебегает под ливнем и входит на склад — и обнаруживает нечто, что его пугает. Паспорт у него есть, но он ругает себя за то, что не знает: есть ли у Белиза договор об экстрадиции с Соединёнными Штатами.

Запертый в клетке со всеми своими страхами и иллюзиями, Дэнни Идан Дойл держит в голове короткий список того, что, как ему кажется, может случиться с ним в любую минуту, но среди этих вариантов нет внезапного появления Нельсона Уоллеса.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, почти уверенный, что не должен испытывать ни малейшего облегчения, почти уверенный, что это лишь углубляет катастрофу.

Нельсон хмурится.

— Ты мне позвонил.

— Чёрт, я тебе не звонил. По-твоему, я сейчас в состоянии куда-то звонить?

— Голос был твой, и определитель показал твой номер. Ты мне звонил.

— Я тебе не звонил. Потом разберёмся. Смотри, ключ вон там, на полу. Открой дверь. Перочинный нож есть? Перережь эти пластиковые стяжки.

Нельсон поднимает ключ, но оглядывает почти пустой склад — растерянный и настороженный. Потом замечает:

— Эй, ты обоссался.

— Я знаю, что обоссался. Думаешь, я не знаю? Нам надо валить отсюда. Ты в этом по уши — как и я.

— Что тут происходит? Это что, какая-то извращённая секс-игра?

Дэнни вне себя. Ему кажется, что он выглядит как косоглазая форель, только что заглотившая крючок. Хотя в его жилах огонь, быть крутым и выглядеть крутым — жизненно важно. Люди хотят тусоваться с тобой, уважают тебя, если считают, что ты крут. Их проще заставить сделать то, что тебе нужно, если они считают, что ты крут. Поэтому Дэнни старается быть крутым. Не выходит.

— «Извращённая секс-игра»? Ты что, грёбаный идиот?

— Говорят, ты любишь извращения.

— Извращения? Это не извращения, Нельсон. Это полнейшее безумие; какой-то псих решил, что он судья, присяжные и палач. Вытащи меня отсюда, пока он не вернулся.

Растерянность Нельсона уступает место страху. Это не тот Дэнни Дойл, которого Нельсон знает, — не уверенный в себе делец и не хозяин огня. Этот Дэнни — вонючий неудачник. Этот Дэнни явно летит ко дну, а если связываешься с тем, кто тонет, тебя утянет вместе с ним — в эту воронку.

— Мне нужно успеть на самолёт в Белиз, — говорит Нельсон и швыряет ключ на пол.

И тут появляются Рис Дорбит и Гектор Диас — словно психопатические, пьющие кровь версии Братьев Гавс из тех старых комиксов про дядюшку Скруджа Макдака, которые Нельсон любил в детстве.

У Нельсона хватает уличной смекалки, он знает всяких плохих людей, и среди тех, кого он знает, — Рис и Гектор, хотя это не те парни, с которыми он водится. С Рисом и Гектором никто не водится — кроме тех, кто нанимает их, чтобы они избили кого-то или убили.

Вместо приветствия Рис говорит:

— Уоллес.

Нельсон говорит:

— Дорбит.

Гектор говорит:

— Уоллес.

Нельсон говорит:

— Диас.

Ни Рис, ни Гектор ничего не говорят Дэнни Дойлу — будто им за него неловко, — но Дэнни говорит:

— Какого хрена вы здесь делаете?

— Ты нас вызвал, — говорит Рис.

— Я никого не вызывал. Этот сукин сын вас вызвал. Рокуэлл. Он меня хлороформом вырубил, засунул в клетку и вам позвонил.

— Рокуэлл? — Рис выглядит озадаченным. — Не знаю я никакого Рокуэлла.

— Ему надо было узнать, кто прижал ту суку со шрамами, ту Джини Делмонт.

— Регина Белмонт? — говорит Нельсон. — Мать тех двух сопляков, что сгорели при пожаре в книжном?