В последнее утро в отеле для него оставляют у стойки регистрации пухлый манильский конверт. Коридорный приносит его в люкс.

В начале каждой миссии он получает записанное сообщение с изложением дела и намеченным планом действий. Ему сказали, что он слушает не Туза; но он не знает, кто делает эти записи. Некоторые странные интонации и редкие паузы наводят его на мысль, что реальный голос пропускают через программу-искажатель, чтобы его нельзя было опознать, если запись попадёт в руки властей, располагающих распознаванием голоса.

В этом деле есть две особенности. Первая: последний муж Люсии, покойный Майкл Риккенбах, погибший шесть месяцев назад в Париже при теракте, якобы был другом Туза и программы. «Другом программы» означает: он был одним из тех, кто помогал работе, которую ведут Безымянный и остальные, — давал стратегию или советы, или деньги.

Это личное.

Вторая: Туз и его команда придумали самую сложную схему за всё время. Она опирается на известную психологию Люсии, но при этом во многом строится на сомнительных выводах из неё; на хорошо изученных механизмах суеверий — и одновременно на шатких предположениях о том, как поведёт себя суеверный социопат под чудовищным давлением. Они хотят не просто психологически сломать женщину и лишить её возможности убивать снова, но и запугать, и истерзать её так, чтобы она остро ощутила меч правосудия.

И тут одна большая проблема. Они не, не, не занимаются тем, чтобы обеспечивать справедливость там, где её лишили. Справедливость исказили культура и политика — до того, что её смысл повсюду оспаривают. Каждая их миссия призвана не восстанавливать справедливость, а приносить правду и её последствия в жизнь человека, соткавшего себе личину лжи, — и тем самым прекращать его или её преступления.

Нет сомнений: Люсия заслуживает ужаса и мучений как возмездия за всё зло, которое она совершила, но в таком подходе есть опасность. Безымянный — на передовой, значит, именно ему придётся столкнуться с риском непредвиденных поворотов.

Учитывая его ясновидческое видение — лицо Люсии, перекошенное злобным оскалом, и стальной клинок, вспыхивающий отражённым светом, когда он дугой врезается ему в живот — он предпочёл бы разделаться с ней словами Это за Майкла Риккенбаха, а сразу следом — пулей.

Однако он — инструмент программы, и он уверен, что добровольно согласился на этот статус ещё до того, как на него наложили амнезию. Молоток не должен спорить с плотником, который держит его в руке.

Возможно, когда-то он знал Майкла Риккенбаха. Возможно, они даже были близкими друзьями. Ему сказали, что это личное, и он будет действовать соответственно — даже если это убьёт его.

В одиннадцать утра он выезжает из отеля «Пенинсула» и направляется на юг — примерно на сто двадцать миль — в фешенебельный приморский городок Ла-Хойя, где у Люсии Риккенбах есть дом, унаследованный от последнего мужа, и куда она должна вернуться через семь дней.

Дом — не «макмэншен», не одна из тех свадебно-тортных конструкций в псевдофранцузском или псевдоитальянском стиле, с гигантским колонным портиком и балюстрадами на балконах, нелепо несоразмерных остальному зданию. Это всего лишь шесть-семь тысяч квадратных футов средиземноморского ар-деко: гладкие белые оштукатуренные стены, сланцевая крыша, балясины и перила из нержавеющей стали.

Туз и команда взломали клиентскую базу охранной компании Vigilant Eagle Security и проникли в базовый компьютер сигнализации в доме Риккенбах, откуда выудили коды снятия с охраны и коды ворот. Въездные ворота из нержавеющей стали в стиле ар-деко откатываются в сторону, когда Безымянный набирает пять цифр на клавиатуре, вмонтированной в столбик у ворот.

Дом с видом на океан, затенённый пальмами, стоит на огороженном стеной акре. С улицы его почти не видно, и уж точно не видно ни из одного соседнего дома. Майкл Риккенбах владел пятью дорогими, но не чрезмерно большими домами в пяти городах. Его скорбящая вдова сейчас обосновалась в пентхаусе в Нью-Йорке, залечивая горе всеми удовольствиями, которые может предложить «Большое Яблоко».

Сегодня суббота. Персонала здесь нет. Две домработницы и садовая служба вернутся утром в пятницу, чтобы подготовить дом к приезду Люсии на следующий день — через неделю.

Гараж рассчитан на восемь машин, но сейчас здесь только четыре, включая чёрный Rolls-Royce и красный Ferrari. Он ставит свой «Эскалейд» рядом с «Роллсом».

Поскольку это модернизированный «умный дом», где все системы управляются компьютером, Туз дистанционно отпер дверь между гаражом и домом.

Туз проследил, чтобы ни одно из этих нарушений не отобразилось в уведомлениях на смартфоне Люсии, пока она скорбит в Нью-Йорке.

Оставшись один, Безымянный обходит дом. Антикварная мебель ар-деко, скульптуры и произведения искусства — включая даже две большие картины Тамары де Лемпицки — создают изысканную реконструкцию времени, которое, возможно, было лучше нынешнего: 1930-х, между войнами, навсегда изменившими мир.

Безымянный думает, не здесь ли ему суждено умереть — среди всей этой красоты. Бывали места и похуже.

Он обыскивает самые укромные, самые личные уголки дома, выдвигает ящики, не разыскивая ничего конкретного, но настороженно высматривая предметы, которые могут ему пригодиться. И находит кое-что — жуткий сувенир: меню из парижского ресторана, где погиб её муж.

Позже он устраивает набег на кладовую, морозильник и винный шкаф в поисках ужина, а спит на диване в кабинете на первом этаже.

Потому что он всегда засыпает за минуту, его минуют терзания и сомнения, которые изматывают нервы бессонным.

Ему никогда не снятся сны.

А может, сны ему и снятся, но он их не помнит.

В воскресенье в одиннадцать утра, когда он уже давно на ногах, подъезжает неприметный грузовик-фургон без опознавательных знаков; в нём бригада из четырёх человек — двое мужчин и две женщины. Он помогает им выгрузить материалы и оборудование, а также еду и питьё, которых должно хватить на пятерых.

Эти четверо знают свои настоящие имена; однако открывают только вымышленные. В отличие от него они живут вне программы, но, хотя держатся дружелюбно, о себе не рассказывают ничего. Смотрят на него с тем, что могло бы быть благоговением, — или лишь с приглушённым изумлением, приправленным жалостью.

Работы на ближайшие пять дней у них много, и они берутся за неё без промедления. Поначалу Безымянный занят на чердаке: там ему нужно устроить редут, из которого он будет править тёмным владением, куда вскоре ступит ничего не подозревающая Люсия.

На чердаке висят подвесные лампы, а пол выложен белым меламином, который легко мыть. Ряды металлических стеллажей пусты. Люсия избавилась от любых памятных вещей, которые её покойный муж хранил здесь.

Под стропильным потолком обитают пауки, наплёвшие затейливые подобия ловцов снов; их сны — жирные моли и чешуйницы. Белокурая вдова, для которой Безымянный плетёт свою сеть, куда смертоноснее этих пауков.

Дни идут. Четверо специалистов привезли спальные мешки. Пользуются гостевой ванной. Поздно вечером в четверг они уничтожают любые следы своего присутствия. Уезжают, забрав машину Безымянного, хотя тот, кто зовёт себя Девлином, в субботу вернётся пешком.

Оставшись один и поставив сигнализацию дома в режим НЕ ДОМА, Безымянный в ту ночь спит на скатке на чердаке. Он не ворочается; он так же бесшумен, как восьминогие охотники над головой.

В пятницу, в царстве внизу, служанки и садовники наполняют день шумом и уходят к пяти часам.

Сняв с охраны сигнализацию, которую включила домработница, он спускается на первый этаж и остаётся там до субботы, до второй половины дня.