Одна из кошек устало вздыхает.

— Они все белые, — замечает Безымянный.

— Я что, дура — держать чёрную?

— Наверное, нет. Но они такие… вялые.

— Белые кошки — к удаче, но я не выношу, когда они шустрые и беспокойные. Много Бенадрила — и они довольны.

Под спортивным пиджаком, в наплечной кобуре, у Безымянного пистолет. Он почти поддаётся искушению — вытащить его и прострелить женщине ногу, чтобы проверить, работает ли корень цикория.

Когда он открывает дверь, она говорит:

— На муравьёв не наступи. У нас за последнюю неделю и так было слишком много проклятого дождя. Ещё нам не надо.

Безымянный выходит из трейлера и закрывает за собой дверь.

Тёмный, затянутый тучами день — жаркий и влажный. Толстые пальметтовые тараканы гудят в липком флоридском воздухе — мерзкие летающие твари. Развалившийся трейлерный посёлок стоит на небольшом возвышении, откуда виден железно-серый Мексиканский залив. Вид на воду — не только для богатых, и уж точно не только для добродетельных.

На следующий день, когда Вальжан отвечает на стук в дверь — сигарета свисает из правого уголка рта, — она представляет себе, что на пороге окажется коммивояжёр. Ей не терпится кастрировать его словами.

Однако приходит приятная на вид женщина с набитым манильским конвертом.

— Шепард Шоу просил передать вам это.

Она протягивает конверт Вальжан.

— Хорошего дня.

И уходит.

В конверте — ещё пять тысяч долларов наличными.

Ещё через день в дверь стучит другая женщина и приносит ещё одну посылку. Вальжан выпускает струйку тонкого синего дыма и говорит:

— Подожди одну чёртову минуту, цыпочка.

Стоя в дверном проёме, на две ступеньки выше посыльной, она вскрывает конверт и убеждается, что внутри то, что должно быть.

— Может, ты и купленная шлюха, а я не продаюсь.

Посыльная улыбается.

— Никаких условий, миссис Джонс. Мы все хотим, чтобы это было у вас, все мы в «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф».

Спустя три дня и за тысячу девятьсот воздушных миль от трейлерного посёлка Вальжан Джонс, после перелёта на чартерном самолёте, устроенного его неизвестными кураторами, Безымянный называет себя Гарри Уокером. Он сидит с Юджинией Энн Стоссел на крытом патио позади её очаровательного одноэтажного дома в стиле Райта в Скоттсдейле, штат Аризона. Ей тридцать; из-за заболевания позвоночника она с раннего детства передвигается в инвалидной коляске.

Домоправительница подаёт высокие стаканы чая со льдом, подслащённого персиковым нектаром. В тени кубики льда сверкают, как тёмные драгоценные камни, а там, в бассейне, по воде пляшут солнечные зайчики.

— Мне было пятнадцать, когда папа на ней женился. Ей — двадцать один, ему — тридцать восемь. Разница в возрасте не казалась чем-то особенным. Он выглядел моложе своих лет. А у неё — когда ей хотелось — появлялась такая утончённая манера держаться, что она казалась старше. Она была красива, ослепительно красива, и люди судачили. Но со мной она была ласкова, почти как старшая сестра. Папа девять лет был вдовцом, ему было одиноко, а она делала его счастливым.

Безымянный говорит:

— Он умер одиннадцать лет назад на Ямайке.

— Они ныряли с маской и трубкой с друзьями, с которыми познакомились там же, — с другой парой отпускников. Что-то случилось, никто не понял что; может, его подхватило отбойным течением. Вдруг его не стало рядом. Они метались, искали — и не нашли.

— Его тело вынесло на берег через три дня.

— Да. Коронер сказал, что причина смерти — утопление.

— Тело не привезли в Штаты?

— Нет. Только прах. Люсия велела кремировать его там. Тело… слишком разложилось за то время в тёплых карибских водах.

— Вас удивили условия завещания?

— Потрясли, ошеломили. Я знала, что у папы есть деньги, но не представляла, сколько. После налогов — десять миллионов мне, двадцать пять — Люсии.

— И что вы почувствовали?

— Если папа так захотел — значит, так и правильно. Да и вообще, сколько людей вообще когда-либо наследуют десять миллионов? Глупо было бы не быть благодарной. И я знала, что смогу приумножить эти деньги. Что и сделала.

Юджиния потеряла подвижность ног в пять лет, потеряла мать из-за рака в шесть и потеряла отца в девятнадцать. Но все эти утраты не испортили её солнечного нрава.

— Какой была Люсия с вами после оглашения завещания?

— Милая, но другая. Чуть-чуть… самодовольная. Слишком счастливая для вдовы. Она сказала, что всё, что принадлежит ей, принадлежит и мне, — что она всегда будет рядом.

— А потом?

Юджиния улыбается с горькой ноткой и говорит:

— Год она была очень значимой частью моей жизни. Десять лет назад она переехала в Сиэтл, где познакомилась со своим вторым мужем, — и с тех пор я о ней больше не слышала.

Колибри клювом выстукивает нектар в одном из красных цветов, украшающих лианы, взбирающиеся по столбам, что держат навес над патио.

— По телефону, когда я сказал, что занимаюсь смертью последнего мужа Люсии, вы не удивились, что я хочу вас увидеть.

Её удивительные лилово-синие глаза встречают его взгляд прямо.

— Та пара, с которой они ныряли… Люсия, рассказывая о них, чаще всего называла женщину Эйприл. Но три раза — не заметив, что сказала иначе, — назвала её Мэй. Муж Эйприл Мэй у неё всегда был Джонни. И у меня появилось чувство, что никакой пары не было — был только Джонни. И я подумала: а вдруг впервые мой отец встретил Джонни внезапно, под водой?

— Вы ни с кем не делились своими подозрениями?

— Папу мне было не вернуть. А потерять я могла слишком многое.

— Но её двадцать пять миллионов должны были быть вашими.

— Я могла потерять и больше, мистер Уокер. Я была беременна Фиби, скоро должна была выйти замуж за Кенни. Я боялась потерять их.

— Вы думаете, она способна на…

— После рождения дочери Люсия всё ещё была здесь, в Финиксе. Она возилась с малышкой, как любящая бабушка. Держа Фиби на руках, она смотрела на меня так, словно… Я и описать-то не могу. Я называла это взглядом Румпельштильцхена. Однажды, держа Фиби, она сказала, что видела бабочку, летящую ночью, — а это, по её словам, предвестие смерти. Я до смерти боялась даже обмолвиться о своих подозрениях. Смерть в колыбели легко подстроить, вам не кажется?

— Я так понимаю, вы никогда не дадите показаний.

— У меня нет доказательств. Я не хочу попасть Люсии на радар. Но если вы посадите её в тюрьму, мистер Уокер, — для меня вы будете героем.

Пока Безымянный идёт через дом к парадной двери, Юджиния подъезжает рядом на коляске. Он говорит:

— Если Джонни был подкупленным сообщником, интересно, где он сейчас.

— Не думаю, что это станет для вас зацепкой, мистер Уокер. Не думаю, что она оставляет незавершённые дела.

В двух днях и четырёхстах воздушных милях от Скоттсдейла, назвавшись Нэйтаном Броком, Безымянный ведёт чёрный «Кадиллак Эскалейд» сквозь позднеутренние пробки Лос-Анджелеса — к офисам «Колд Кокд Филмз» в Санта-Монике. Внедорожник оставили для него на парковке у терминала частной авиации в аэропорту Лонг-Бич; электронный ключ был спрятан в металлической коробочке, примагниченной к блоку двигателя.

Он не бывал здесь последние два года, и всё же отлично ориентируется, а значит, в период жизни, стёртый амнезией, он уже был знаком с Большим Лос-Анджелесом. Он подозревает, что этот барьер в памяти был создан намеренно — возможно, даже с его согласия.

Не каждый заказ требует, чтобы он убивал, но когда требуется — он убивает известных убийц, до которых закон не дотягивается или которых суд по той или иной причине оправдал. Хоть за его спиной и стоит грозная организация с колоссальными ресурсами, остающаяся для него загадкой, отпечатки пальцев у него удалены — ради его же защиты. Лучше не оставлять следов вовсе.