Всё это видение — от маленькой девчонки с хвостиком и мятным дыханием до плюшевого кролика на мокром асфальте, зажатого в руке без своей девочки, — наверняка предвещает приближающийся террор. Будь то цепная авария с участием множества машин или что-то другое, он не может понять, как это может вырасти из Дэнни Дойла — или быть с ним связано. Возможно, это случится через неделю, через месяц, через год.

Подготовившись ко сну, он сначала не хочет ложиться. Ему хочется выключить свет, сесть у окна и вглядываться в видение, перебирая каждую деталь в поисках подсказок, которые скажут ему, где, скажут ему, когда.

Ещё одна странность — и ирония: хотя он ничего не помнит о прежней жизни, у него безупречная память на всё, что он видел и слышал за последние два года. Он способен прокрутить видение снова и снова, увидеть его в десятый раз столь же ясно, как в первый, рассмотреть каждый миг в поисках говорящих деталей.

Однако после третьего просмотра этого ясновидческого монтажа, когда ни одна подсказка так и не обнаруживается, он не в силах просеять эти образы ещё раз — потому что начинает подозревать: увиденный им ужас неизбежен.

Часто — на самом деле, обычно — он успевает действовать так, чтобы очистить будущее от показанной ему трагедии, хотя иногда он терпит неудачу. И, чтобы быть к себе справедливым, возможно, стоит признать: одни судьбы вшиты в ткань времени более тугими стежками, чем другие. Не исключено, что никто — даже обладай он силами больше, чем у него, — не сумел бы вычистить будущее от всех тягот, угроз и трагедий. Утопии ведь чаще всего ищут великие глупцы — хотя и опасные шарлатаны тоже; и больше смерти и боли обрушено на человечество погоней за идеальным миром, чем всеми прочими преступлениями вместе взятыми.

Тревожный, но не отчаявшийся, он проходит по плохо освещённой комнате к кровати. Завтра он устроит так, чтобы Смерть навестила тех, кто этого заслуживает, и невинные будут чуточку безопаснее, чем были, хотя мир останется тёмным. Скромные цели и умеренные ожидания сбываются куда чаще, чем утопические мечты.

Он касается подушки головой. Он спит. Ему ничего не снится.

Дождь начинается снова в четверг, в четыре часа дня — как раз вовремя, чтобы намертво запутать вечерний час пик.

Вода накатывает на берег всё более высокими гребнями, белеющими на вершинах. Ветром несёт мусор: он бьёт стёкла, скребёт окрашенные стены, срывает листья с растений в парках. Молнии играют в Дэнни Идана Дойла: вот здесь поджигают дерево, там — подпаливают исторический викторианский дом.

Несколько тысяч лет такой погоды в конце концов разложат город на составные элементы и превратят в поля щебня и руин, хотя его более беспокойные жители, вероятно, управятся быстрее.

В девять тридцать того вечера Безымянный ставит фальшивый фургон департамента общественного здоровья за складом и входит внутрь через дверь в человеческий рост — другую, не ту, которой пользовался накануне. Он не хочет, чтобы с виду служебная машина вспугнула Дэнни Дойла.

Он включает свет, снимает дождевик и набрасывает его на штабель поддонов. Он распахивает ту дверь, через которую должен войти Дойл, и ставит упор, чтобы она так и осталась открытой.

Вчера Дэнни провёл несколько часов в Сети, пытаясь проследить, кому принадлежит этот склад. Поиски ни к чему не привели. Цепочка ограниченных партнёрств, компаний с ограниченной ответственностью и обычных корпораций вкладывалась одна в другую, как набор китайских шкатулок. Он раздобыл имена членов разных советов директоров, которые, возможно, были реальными людьми, хотя кое-кто, судя по всему, умер много лет назад, а от других веяло какой-то призрачностью. Ни одного из них не звали Джон Рокуэлл, или Рокуэлл Смит, или Рокуэлл Рокуэлл. Эта итоговая маскировка убеждает Дэнни, что он имеет дело с людьми его породы — ловкими дельцами, которые умеют прикрывать себе задницы, — и, подъезжая к складу, он ни о чём не подозревает. Дверь распахнута, в проёме — фигура, подсвеченная сзади, словно говорящая: Вот он я — мне нечего скрывать; я уязвим и нуждаюсь в ваших услугах.

Дэнни Дойл приезжает один — на «Ламборгини Хуракан», которая, вырываясь из шторма, рычит так, словно её не изготовили на заводе, а породили молния и гром.

Поджигатель — подтянутый, но на вид довольно безликий мужчина: аккуратно подстриженные светлые волосы, белёсые брови, почти исчезающие на лице, глаза бледно-голубые, как яйца малиновки, кожа такая гладкая, что ему, кажется, вовсе не нужно бриться, и зубы — белые и безупречные, как фарфор Lladró.

Голос у него мягкий, успокаивающий, как у психотерапевта, а энтузиазм — как у футбольного тренера, всегда уверенного, что сезон будет чемпионским. Он обожает говорить об огне: базовые реакции окисления, скорости тепловыделения, электрические причины, химические причины…

Если Безымянный собирается убить этого человека — или подставить так, чтобы его убили, — он хочет знать, кто он, чем он является помимо механика огня, есть ли в нём хоть какие-то искупающие качества, которые хоть в малой степени смягчают его ответственность за человеческие страдания, возникающие, когда один из его пожаров приводит к непреднамеренному «побочному ущербу».

Дойлу нравится, насколько склад горюч: деревянный каркас стен и замысловатые стропила; тысяча — а то и больше — деревянных поддонов. Но он бы предпочёл увидеть здесь побольше пластика. На фунт древесина отдаёт 8000 БТЕ тепла, а пластик — 16000 БТЕ.

Перекрикивая канонаду грома и бешеные батальоны дождя, он говорит:

— Вы хотите, чтобы огонь был как можно жарче и как можно дольше. Чем горячее и дольше он горит, тем меньше остаётся улик.

— Я завезу стеллажи — на восемнадцать тысяч собачьих игрушек, сделанных в Китае, — лжёт Безымянный. — В США их продавать нельзя. Токсичные химикаты в синтетическом волокне. Я купил по шесть центов за доллар. Для страховки в книгах проведу по полной оптовой.

— Сладко, — говорит Дойл. — Я почти так же презираю страховые компании, как люблю огонь. Некоторые синтетические волокна горят так же жарко, как пластик.

Они стоят рядом с клеткой в человеческий рост — из брусьев и толстой куриной сетки. Дойл не находит в ней ничего странного.

Безымянный говорит:

— Ещё у меня двенадцать тысяч кукол — двадцать шесть долларов оптом. Резиновые и пластиковые детали, часть может оторваться, ребёнок проглотит. Производителю Комиссия по безопасности потребительских товаров показала большой палец вниз. Я заплатил по четырнадцать центов за доллар. Только на куклах — триста тысяч чистыми. Потом будет всякая распродажная мелочь, которую я взял со скидкой семьдесят процентов от опта. Так что содержимое и здание… я рассчитываю на два миллиона четыреста тысяч после расходов.

— Я в деле. Винс Карданцио, наверно, сказал вам, что я не из обычных поджигателей. Я — «Роллс-Ройс», а не «Мазда». Я беру десять процентов. Авансом.

— Без проблем. Ваша репутация меня впечатляет, мистер Дойл, и я ценю вашу экспертизу. Более того, я надеюсь, вы посоветуете мне, как расставить стеллажи, чтобы они направляли потоки воздуха и не перекрывали огню кислород.

Дойл выпрямляется, польщённый похвалой.

— Сегодня ночью всё промерю лазером, завтра сделаю план расстановки.

— И ещё одно. Я это затеял, потому что прижало, но мой бизнес — игрушки, дети и собаки. Я люблю детей и собак, так что, естественно, я переживаю…

Дойл хмурится. Ему не нравится слово «переживаю». Он оптимист, человек действия.

— О чём переживаете?

— Я не хочу, чтобы какой-нибудь пожарный погиб или пострадал. У него, может, дома дети.

Лицо поджигателя светлеет.

— У меня есть контакты. Им скажут подходить к этому делу осторожно, без этого безбашенного дерьма, как в старом фильме Рона Ховарда про пожарных. Никто даже палец не ушибёт.