Вдоль задней стены во всю высоту стоит зеркало, разделяющее две секции шкафов. Такие же зеркала есть в ванной, в холле на первом этаже и в кабинете. Видом самого себя он не уставал наслаждаться.

Когда Тереза нажимает скрытую кнопку в раме, зеркало стремительно уходит в сторону, открывая стальную дверь в сейфовую. Никакого кодового диска и никакой клавиатуры — только встроенный экран сканера. Она прижимает к нему отрезанный большой палец. Система считывает отпечаток, дверь распахивается, и Тереза переступает порог.

Те, кто согласен на милосердное устранение родственника, засидевшегося на этом свете, оплачивают услугу самыми разными средствами: облигациями на предъявителя, кассирскими чеками, редкими монетами, бриллиантами, наличными… Их комиссионные колебались от миллиона долларов до четырёх. Добычу Мёрдок и Тереза делят — 70 процентов ему, 30 процентов ей, — отмывают по мере того, как превращают всё это в деньги, и большую часть переводят на раздельные офшорные счета. У каждого из них есть домашний сейф — у него больше, чем у неё, — где часть этого дохода за милосердие хранится как заначка на случай бегства, если удача отвернётся и их делу придёт конец. Заначка Мердока лежит в двух небольших чемоданах; каждый весит примерно тридцать фунтов и содержит сто перевязанных пачек стодолларовых купюр: два миллиона долларов.

Она выносит оба чемодана из сейфовой, из гардеробной — и замирает, столкнувшись лицом к лицу с высоким мужчиной, чьи глаза ледяного синего цвета, как зимнее небо. Тереза роняет чемоданы, оборачивается к комоду, но пистолета нет там, где она его оставила.

Незнакомец держит её пропавшее оружие у бедра. Он поднимает его, чтобы она как следует разглядела дуло.

— Кто бы ты, чёрт тебя побери, ни был, — говорит она, не решаясь даже взглянуть на чемоданы, — я знаю, где у Пеннимана два миллиона баксов наличными. Можем договориться.

Кем бы он ни оказался, он не коп. Не похож. И не несёт обычное дерьмо про «вы имеете право на адвоката». Если она сумеет внушить ему мысль, что закрыть глаза на убийство доктора в обмен на миллион долларов — вариант вполне осуществимый, и если тогда он опустит пистолет, она скорее рано, чем поздно, сможет подойти к нему ближе. В кармане куртки у неё — опасная бритва, острая, как та, которой когда-то она устроила Суини Тодда тому сутенёру.

— Это за Хелен Уэстерли и за всех остальных, — говорит он, словно собирается нажать на спуск. Что он и делает.

Кто бы они ни были и какие бы зверства ни совершили, Безымянный сожалеет, когда ему приходится убивать цель собственноручно, и при любой возможности старается этого избежать. Сожаление — это печаль; а раскаянья он не испытывает, а раскаянье — это грызущая вина. Печаль — да, вина — нет.

Тереза прекрасна даже мёртвая. В отличие от гремучей змеи, она уже не укусит рефлекторно, и нет нужды отрубать ей голову, чтобы гарантировать, что после смерти она не нанесёт удара.

Он отвинчивает глушитель с Sig Sauer и прячет его в карман спортивного пиджака. Пистолет засовывает за пояс, на пояснице.

Бывают случаи, когда его успокаивает мысль о том, что отпечатки пальцев у него стёрты многократными кислотными обработками и CO₂-лазерными процедурами.

Порывшись в карманах мёртвой женщины и добыв электронный ключ от её Porsche Carrera, он относит чемоданы вниз и к задней части дома, проходя мимо гротескных картин, будто кричащих на него.

В гараже он открывает багажник Porsche и загружает сумки.

Будучи уверен, что Пенниман хранил бы фотографии внука Макколла, Тоби, в домашнем кабинете, а не в офисе, он возвращается в дом и обыскивает эту комнату. Меньше чем за десять минут он находит снимки — в ящике картотеки, в манильском конверте.

Он едет на гостевую парковку, где оставил свою Toyota 4Runner.

На востоке небо густо-фиолетовое, на западе — красное; краски выцветают в приятную летнюю ночь. Луна ещё не взошла, но взойдёт, как восходила миллиарды лет, и звёзды будут светить вечно.

Он оглядывает площадку в поисках патруля охраны. Никого. Перекладывает чемоданы в Toyota.

Сев за руль, он не уезжает сразу, а пишет Тузу Бубен: ПОКИДАЮ ОУКШОР-ПАРК.

Через несколько минут хакеры Туза, имеющие чёрный ход к компьютеру системы безопасности комплекса, сотрут все видеоархивы за последние двенадцать часов, уничтожив любые следы того, что там когда-либо была Toyota — или Безымянный.

Безымянный, известный здесь как Чарльз Паркер из «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф», стоит на кухне у Брока Макколла, своего хозяина. Фотографии Тоби и раскрытый чемодан лежат на столе для завтрака между ними.

Сначала потеряв дар речи, Макколл смотрит на перевязанные пачки стодолларовых купюр, а Безымянный говорит:

— Миллион долларов. Ты человек честный, но опытный, тебя не проведёшь. Уверен, ты сумеешь терпеливо отмыть их — по частям, понемногу, — чтобы отложить и тем самым обеспечить Тоби будущее, если однажды с его мамой и папой что-нибудь случится.

Зелёные глаза Макколла — как лазеры, яркие и пронзительные.

— Такие деньги — это должны быть грязные деньги.

— Это малая часть того, что Мёрдок Пенниман и Тереза Гарланд получали за убийство своих пациентов. Мёртвым их не вернёшь, и этим деньгам никогда нельзя возвращаться к уродам, которые платили за эти убийства. Ты прав, деньги грязные, но если пустить их на Тоби — они очистятся.

Макколл достаёт из холодильника две бутылки Heineken, срывает крышки и одну протягивает Безымянному.

— По тебе видно, что тебе это нужно.

— День был тяжёлый, — признаётся Безымянный и делает долгий глоток пива.

— Пенниман? — спрашивает Макколл.

— Тереза Гарланд застрелила его совсем недавно, хотя в новостях об этом расскажут иначе.

— А с ней что?

— Мне некогда объяснять. Сегодня ночью у меня ещё есть работа. Но завтра всё будет в новостях.

Они допивают пиво, и Макколл говорит:

— Я никогда не смогу отблагодарить тебя как следует.

— Благодарить не за что. Деньги не мои. Я их только доставил.

У входной двери, после рукопожатия, Макколл спрашивает:

— Кто же вы на самом деле, мистер Паркер?

— Честное слово перед Богом, мистер Макколл, — не знаю.

В Траверс-Сити, в десять пятнадцать, во всём бунгало горит свет, и задняя дверь по-прежнему не заперта — как Безымянный оставил её раньше. Он входит в захламлённую кухню. На мгновение замирает, прислушиваясь к жуткой музыке и шёпоту реплик — в гостиной по телевизору, похоже, идёт какой-то фильм ужасов. Он тихо выкладывает на стол всё, что принёс.

Из внутреннего кармана пиджака он достаёт маленький распылитель с хлороформом и направляется в гостиную.

Бадди Дюфрейн, Сэм Спейд с распродажи, спит в одном из моторизованных кресел-реклайнеров, бормоча во сне, который, судя по всему, куда приятнее, чем тот монстр-фильм по ТВ. На столике рядом с ним — открытая коробка, в которой лежат два последних размокших куска большой пиццы-пепперони. Коллекция пустых пивных банок на полу разрослась.

Судя по виду детектива, он нескоро проснётся, но Безымянный не рискует. Он брызгает хлороформом спящему на нос и рот.

Глаза Дюфрейна распахиваются, он дважды моргает — и снова закрывает их, проваливаясь в сон ещё глубже того, из которого его выдернули.

Вернувшись на кухню, Безымянный кладёт орудие убийства — 9-миллиметровый Sig Sauer Терезы Гарленд с глушителем — на полку в кладовой, за пакетами картофельных чипсов и сырных шариков.

Он открывает чемодан, вынимает четыре пачки наличных, закрывает его и несёт в гостиную. Одну из четырёх пачек он кладёт в открытую коробку из-под пиццы, ещё две — на колени Дюфрейну. С четвёртой он срывает ленту и разбрасывает стодолларовые купюры по полу вокруг большого кресла.