Девлин возвращается в час. Редко Безымянный работает с напарником после того, как сцена уже подготовлена и действие началось. Но в этом деле ему потребуется помощь в критические моменты.

Люсия Риккенбах пользуется сервисом совместного пользования бизнес-джетами. По расписанию она должна приземлиться в «Гольфстриме V» — единственным пассажиром — в два тридцать в международном аэропорту Сан-Диего. Ждущий её лимузин должен доставить её домой в Ла-Хойя не позже половины четвёртого дня.

Два стюарда средних лет на ShareJet — оба мужчины; они обязаны оставаться профессионалами при любых обстоятельствах, но хотят её с той же жалкой силой, с какой похотливые мальчишки-подростки, с бушующими гормонами, хотят самую горячую девчонку в школе. В тридцать шесть Люсия выглядит так же, как в двадцать шесть. С тринадцати — если не раньше — она всегда была самой горячей девчонкой в школе… и вне школы тоже.

Ей нравится смотреть, как стюарды изо всех сил стараются не пыхтеть, как псы при сучке в течке, изображая безразличие к её красоте и чувственности, — столь же нелепо, как притворяться, будто не замечаешь извергающийся вулкан. Она дразнит их, оставаясь приветливой и тёплой — такой, какими почти не бывают те, кто летает в одиночку на частных джетах, — и при этом осторожно держится так, чтобы выглядеть пристойной, даже чопорной. Поэтому эти одураченные мужчины надеются, что она так же ненасытна, как подсказывает её чувственность, надеются, что она заигрывает с ними, — и боятся действовать, даже когда надежда распирает. Это ненавязчивая психологическая пытка; она не так удовлетворяет, как нанять громилу, чтобы тот утопил её мужа, смотреть, как он тонет, потом переспать с громилой, а после самой его убить. Но всё равно забавно, а у неё больше пяти часов — от Нью-Йорка до Сан-Диего, — чтобы завязывать крохотные узелки у них в психике.

На земле, спустившись по переносному трапу с «Гольфстрима», она выворачивает карманы своего костюма от Шанель — туда она заранее сунула маленькие конфеты в обёртках и несколько двадцатидолларовых купюр, — и высыпает всё на бетон полосы. Когда стюард пытается вернуть ей деньги, она объясняет, что это подношение в благодарность за благополучный полёт, чтобы в следующий раз удача не отвернулась, когда она снова полетит. Он улыбается, почти смеётся. Подавляя смех, он с серьёзным видом провожает её к лимузину, куда уже грузят багаж.

Водитель лимузина, Закари, моложе и красивее стюардов, и его желание — почти осязаемо. Ему нечего ей предложить; следовательно, она не испытывает к нему никакого интереса, кроме как подразнить — и в итоге унизить.

У дома она не говорит Закари про лифт, и ему приходится сделать три ходки, чтобы поднять наверх, в главную спальню, её многочисленные чемоданы, пока она ждёт в вестибюле.

Когда он возвращается после третьего подъёма, она сняла жакет и осталась в тонкой шёлковой блузке без бюстгальтера. Блузка расстёгнута на одну пуговицу меньше, чем это стало бы откровенным приглашением.

Тонкая плёнка пота блестит у него на лбу. Женщина, менее уверенная в себе, чем Люсия, решила бы, что он вспотел от возни с тяжёлым багажом, но Люсия знает: он вспотел от желания.

Пока он не может оторвать взгляд от ложбинки между её грудями, она берёт одну его руку в обе свои, тепло благодарит — и передаёт чаевые: всего пять долларов. Она выбрала купюру затёртую, заскорузлую от грязи.

До самого следующего заказа Закари наверняка будет кипеть от злости из-за жалких чаевых. Возможно, он поймёт, что замызганная, обтрёпанная пятёрка — символ её презрения к нему. А если его IQ хоть чуть-чуть выше среднего для его пола, то, может быть, он даже осознает, что заслуживает её презрения — и худшего.

Хотя вряд ли он вернётся, она надеется, что он может приехать после темноты и перелезть через стену, окружающую владение. В нём есть шероховатая опасная грань. Она не будет включать сигнализацию несколько ночей. Ничто не доставило бы ей большего удовольствия, чем если бы он дал ей возможность убить его. Убивать мужей — или нанимать тех, кто убьёт их, а потом избавляться от исполнителей самой, — мучительно сладко и глубоко удовлетворяет её, но такое случается редко. Раз в несколько лет мужчина вроде Закари, которого гонит ярость или похоть, дарит ей восхитительную возможность.

Если обстоятельства гарантируют, что её не поймают, она пользуется такими моментами. Мужчины удивляются, что она настолько подготовлена и настолько свирепа. Она умеет ловко избавляться от тел. У неё есть пистолет, но ножи приятнее. Ножи в механических ножнах быстрого сброса закреплены под столами и стульями по всему дому. В обычной жизни не существует обстоятельств, при которых она стала бы мыть посуду или драить пол. Но ей нравится отмывать кровь; убийство — единственное, что хоть как-то приближает её к мистическому переживанию.

Оставшись одна, она достаёт из сумочки пакетик солёных крекеров. Снимает целлофан и кладёт его на столик в вестибюле. Три крекера лежат у неё на ладони; руку она протягивает вперёд, словно предлагая. Она обходит каждую комнату внизу, затем — на верхнем этаже. Духи — если они есть, если за две недели её отсутствия они вошли в дом, — теперь поймут, что она не желает им зла; а значит, и они, в свою очередь, не станут тревожить её.

В восточной части часового пояса Центрального времени до темноты остаётся меньше часа. Миллионы комаров, укрывшихся в болотах, начинают дрожать в предвкушении мгновения — на закате, когда они поднимутся тучами, чтобы искать кровь.

С единственным пассажиром-человеком на борту ещё один «Гольфстрим V» разгоняется по полосе, отрывается от земли, набирает высоту, устремляясь ко всё более угрюмому свету, и будто взмывает над заходящим солнцем.

Обслуживание обеспечивают две бортпроводницы, тщательно отобранные для этой миссии по перечню требований, которым другие женщины в их профессии следовать не обязаны. Этот пятичасовой перелёт обещает быть интересным и, возможно, напряжённым.

Оставив чемоданы горничным, которые вернутся в понедельник, Люсия принимает душ, пользуясь душистым мылом с кокосовым ароматом, дающим густую пену. Ей нравится ласкать себя.

В йога-штанах и футболке, босиком, она ещё раз обходит дом — на этот раз без солёных крекеров. Ей не надоедает любоваться мебелью ар-деко, картинами, скульптурами Чипаруса, Мэншипа, Сандоза и Мартеля. Она точно знает, во сколько каждая из них обошлась её покойному мужу и какова нынешняя оценочная стоимость.

Майкл — Майки — оставил ей также дома в Санта-Фе, Вейле и Палм-Бич, а ещё двенадцатикомнатный пентхаус на Манхэттене. Во всех этих резиденциях — мебель и искусство стоимостью в миллионы.

Единственное, о чём она жалеет в истории с Майки Риккенбахом, — что не добралась до него, когда он был моложе, не смогла удержать его от раздачи миллионов на благотворительность и не велела убить его раньше. Она унаследовала семьдесят миллионов плюс дома и всё их содержимое, но, хотя Майки было всего пятьдесят четыре, к тому времени, как она его нашла, он уже успел раздать свыше двухсот миллионов.

Каждый следующий муж был богаче предыдущего, но все они были дураками: могли бы обогатить её куда сильнее, если бы не были заражены вирусом «хочу вернуть обществу».

К шести часам — всё ещё по времени Восточного побережья — она умирает с голоду. Она открывает банку сердцевин пальмы и заправляет их тридцатилетним бальзамическим уксусом. Выкладывает на тарелку паштет из гусиной печени и добавляет шесть изящных хрустящих хлебцев с дроблёным перцем — её любимых крекеров.

Она открывает охлаждённую бутылку дорогого шардоне — выпьет максимум два бокала, а остальное выльет в раковину. Когда дело касается её восхитительной фигуры, дисциплина у неё такая, какой не научит даже корпус морской пехоты, — не столько потому, что она собирается соблазнить четвёртого мужа (она ещё не решила), сколько потому, что ей и впрямь невероятно нравится ласкать себя.