Отец не отступает:

— Тем не менее мы оба знаем, что карьерные прокуроры с большими амбициями и большая коллегия присяжных из легко манипулируемых дураков способны уничтожить невиновного так же легко, как и виновного.

———

Безымянный идёт по высокой траве к задней стороне домика — там ни в одном окне не горит свет. Звонок должен быть предназначен Оксенвальду, и он должен был бы слушать его уже сейчас. Если так, значит, он слушает в темноте.

У Безымянного при себе три пистолета. Первый — полицейский LockAid, с помощью которого можно быстро вскрыть замок на задней двери.

———

По телефону снова слышится щелчок-жужжание — ещё одна склейка. Затем:

— Когда моему сыну через месяц исполнится восемнадцать, он получит первый транш состояния, завещанного ему дедом; остальное — в его двадцать первый день рождения. Когда у него появятся такие ресурсы, я не хочу устраивать публичную войну с его адвокатами, чтобы удержать его здесь.

— Губернатор, если ради его же блага мы вместе добьёмся, чтобы его официально признали…

— В следующем году я иду в сенат.

— Да, я слышал слухи.

— У меня нет шансов с таким в прессе.

— Но у вас не будет шансов, если мы его выпустим и он кого-то убьёт.

Ещё одна склейка в записи. Следом:

— Доктор Литтон, вы ведь иногда ошибаетесь. У многих мальчишек бывает жестокая жилка, но они это перерастают.

— Ни у одного психиатра нет идеального диагностического послужного списка. Однако ему восемнадцать, он уже не ребёнок. И его одержимость усиливается.

— Может, ему будет достаточно животных. В остальном он дисциплинированный парень. Может, он сумеет контролировать и эту навязчивость. В конце концов, я уверен, что сможет.

Литтон возражает:

— Маловероятно.

— Чёрт возьми, Литтон, ты мне яйца выносишь.

— У меня нет такого намерения, губернатор.

Палмера завораживает их невежество. Они вообще его не понимают. Он не одержим. Он не страдает никакой навязчивостью. Он не просто очередная проблемная душа. Он уникален. Он — воплощение Смерти. Он ничего не боится, потому что Смерти нечего бояться. Смерть не может умереть. Смерть — и только Смерть — бессмертна. Он черпает силу из каждого убийства, которое совершает.

Трёхсекундный гул. Ещё одна склейка.

— Я выиграю это сенатское кресло, доктор Литтон. Ваше будущее и моё переплетены — нравится нам это или нет. Есть только один способ, чтобы всё сработало. Вы выдаёте Палмеру чистый медицинский вердикт. Он пишет мне письмо, где выражает великое страдание оттого, что его отправили в Школу Литтона. Он идёт в суд, меняет фамилию на Оксенвальд — фамилию деда по матери, который сделал его наследником. Я могу устроить, чтобы всё произошло быстро, тихо, вне поля зрения прессы. Мы с женой делаем благотворительный взнос в два миллиона долларов в Фонд Школы Литтона. Навсегда отрезанный от меня и от своей матери, Палмер уезжает жить под новым именем. Я уверен: те сто миллионов, которые он унаследует, дадут ему мотивацию контролировать свою навязчивость. Он сможет купить себе столько приватности, сколько захочет, и столько мышей, птиц, кроликов и кошек, сколько ему когда-либо понадобится. Деньги — лекарство от всего, доктор.

— А если нет?

— Он умён. Он богат. Он разберётся. В мире полно захолустных мест, где за деньги можно купить лицензию, свободу делать то, что хочешь. Если он не сможет это контролировать, он будет достаточно умён, чтобы уехать в какой-нибудь ад третьего мира, где его деньги позволят ему делать всё, что ему вздумается. Насколько я понимаю, это худший из возможных сценариев. Два миллиона долларов, доктор Литтон.

Запись заканчивается. Звонивший обрывает вызов.

Сидя верхом на своей «Кавасаки», Палмер выключает телефон, убирает его в карман ветровки на молнии и пультом поднимает гаражные ворота.

———

Безымянный четыре раза нажимает на спуск LockAid, поднимая все пины в засове. Шума немного — недостаточно, чтобы отвлечь Оксенвальда, если тот в тёмной спальне сейчас прикован к записи разговора отца с доктором Литтоном.

Он прячет LockAid и тянется через корпус, вытаскивая из кобуры на левом бедре дротиковый пистолет со снотворным.

Петли задней двери хорошо смазаны. Беззвучно он проскальзывает на кухню, тускло освещённую цифровыми часами на духовке и микроволновке.

Он закрывает дверь и, наклонив голову, прислушивается — и тут по маленькому дому прокатывается внезапный скрип-грохот. Он понимает: это поднимаются гаражные ворота — как раз в тот миг, когда они ударяются о верхние упоры.

———

Каким-то образом Кентон Мэллори — и кто бы ни стоял за ним — раздобыл номер Палмера; но это ещё не значит, что они знают, где он. Домик, скорее всего, всё ещё остаётся надёжным убежищем.

Он не боится. Он никогда не боится. Он — аватар Смерти, Смерть во плоти, и Смерть ничего не боится.

Он надевает шлем, заводит «Кавасаки», выкатывает его из гаража, оставляя ворота открытыми, и едет по длинной подъездной дорожке к приозёрной дороге.

Палмер не испытывает страха — он злится: Отец и доктор Литтон совершенно его не поняли. Он не одержим, у него нет навязчивости. Какая нелепость. Он не смешивал секс и смерть. Секс ему не интересен, потому что он выше этого: он — аватар Смерти, а ни Смерть, ни аватары, через которых действует Смерть, не могут размножаться. Смерти не нужно размножаться и пытаться продлить жизнь через детей, потому что Смерть бессмертна. Для Смерти единственный возможный экстаз — когда она забирает жизнь. Разве это не очевидно? Чего стоит всё образование доктора Литтона, если он не понимает этой базовой истины? Смерть — царь мира, а её аватары — князья. Без исключений каждый заканчивается в Смерти и её аватарах, и весь экстаз, который люди могли бы узнать, продолжай они жить, становится экстазом Смерти — и Палмера — в миг, когда он их забирает.

— Все заканчиваются во мне, — говорит Палмер, — а у меня конца нет.

Он докажет это сейчас — к рассвету, если не раньше, как доказывал уже столько раз в прошлом.

Он сворачивает на север по приозёрной дороге, к диким просторам Сьерра-Невады. До рассвета ещё как минимум двадцать минут, и он не торопится.

Ночь приятно прохладна. Луна, похожая на драконье яйцо, жирная и странная, и рокот мотоциклетного двигателя, отражаясь от деревьев, звучит угрозой — будто из юрского периода.

———

Безымянный вбегает через открытые гаражные ворота и бросается вниз по подъездной дорожке вслед за спортбайком. Однако, даже несмотря на то что Оксенвальд не разгоняется, его невозможно догнать человеку бегом: он держит такую скорость, при которой преследователь не сумеет выхватить пистолет и выстрелить ему из седла.

В конце подъездной дорожки убийца поворачивает налево — прочь от Фрайанта, к Национальному лесу Сьерра. Возможно, он не получил звонка, как задумал Туз. Получил или нет — почти наверняка он уже на охоте и намерен расставить ловушку для какого-нибудь ничего не подозревающего любителя природы.

Безымянный спешит за поворот приозёрной дороги, к «Авиатору», заводит двигатель и ускоряется на север, оставляя Салазара ждать. Без фар, ориентируясь по лунному свету, отражённому в дорожной разметке, он уже идёт вдвое быстрее разрешённого — к тому времени, когда габарит мотоцикла впереди горит в темноте, как маленький циклопий глаз.

Он не надеется догнать цель и стереть её в столкновении. Шлем убийцы и рёв мотоцикла заглушат шум внедорожника, но только если Безымянный не подберётся слишком близко. Лучший вариант на данный момент — держать Оксенвальда в поле зрения и надеяться, что, если тот взглянет в зеркало, он не заметит «Авиатор», катящийся в темноте.

Некоторые шоссе, уходящие в Сьерра-Неваду, вырождаются в служебные дороги дикой местности; эта — из их числа. Асфальт сменяется гравием; дорога сужается до одной полосы с редкими карманами-съездами, по обе стороны поднимаются стены хвойных, и гравий вскоре переходит в утрамбованную грунтовку.