С другой стороны, прежние видения до этого последнего никогда не были монтажами. Он не может знать, в том ли порядке, в каком они будут происходить, он увидел образы. Девочка и цапля могли прийти после официантки.

Кофе горячий и хороший. Кофеин не успокоит нервы; впрочем, после всего, что он пережил сегодня, возможно, ничто не способно успокоить его до конца.

Когда официантка возвращается с ужином на подносе, она приносит и кофейник, чтобы долить ему в кружку.

Пока она наливает, Безымянный говорит:

— Раньше я по этой дороге ездил чаще. Тут работала одна официантка — напоминала мне сестру. Чем-то на вас похожа, Беверли её звали. Она всё ещё здесь?

— Сейчас у нас Беверли нет, — отвечает девушка, — но я тут всего полгода работаю. Меня зовут Сэнди. А вы по какому маршруту теперь ходите?

— Чикаго — Нэшвилл по I-65, потом Нэшвилл — Мемфис по I-40, а дальше Оклахома-Сити, Амарилло, Альбукерке — и до самого Бейкерсфилда, Калифорния. Два дня на передышку — и всё то же самое в обратном порядке.

— Далеко вы от дома, с таким-то маршрутом.

— Умнее было бы родиться богатым.

— Я ту же ошибку сделала, — говорит она.

Чизбургер восхитителен, а картошка — особенно хрустящая.

Дождь колотит по стеклу, тревога колотит в голове, и ему хочется оказаться в постели в Форт-Уэйне.

Из всех его даров ясновидение — тот, из-за которого он больше всего гадает, какая странная наука стоит за его превращением из того, кем он когда-то был, в того, кем стал.

Он почти заканчивает есть, когда к столику подходит мальчишка с ямочками на щеках. Года четыре-пять, копна каштановых волос, глаза тёмные, как кофе в кружке Безымянного. Он поднимает потрёпанного плюшевого медведя и говорит:

— Мы с Паддингтоном ели рисовый пудинг. Было очень вкусно. Вам тоже надо попробовать.

В видении девочке с ямочками и хвостиком было не меньше девяти.

— Спасибо за совет. Паддингтона я узнаю, а тебя как зовут?

— Ники.

— Скажи, Ники, у тебя есть сестра?

— Ага. Она старая.

Безымянный оглядывает зал, но молодой девочки не видит.

— А у твоей сестры есть игрушечный кролик? Кролик с висячими ушами?

— Фу, нет, — с некоторым презрением говорит мальчишка. — У неё куклы с рюшечками.

И тут подходит сестра. Она ничуть не похожа на ребёнка из видения. Ей, пожалуй, лет десять; волосы вьются, глаза серые, а не голубые.

— Ники, болван, ты опять куда-то смылся. Тащи свою задницу в нашу кабинку, пока мама не вернулась из женского туалета, а то тебе крышка.

Она бросает на Безымянного усталый взгляд.

— Извините. Он такой младенец.

Когда брат и сестра уходят, Безымянный говорит себе, что это совпадение. Но теперь он не находит себе места и торопится снова оказаться в дороге.

Когда официантка приносит счёт, он просит избавить его от ожидания у кассы, даёт ей двести долларов и говорит оставить сдачу себе.

Ошарашенная, она спрашивает:

— Это что, розыгрыш?

— Я действительно родился богатым, — лжёт он. — Я владею транспортной компанией, а иногда езжу по маршруту просто ради удовольствия.

И оставляет её с раскрытым ртом.

В вестибюле он сворачивает в мужской туалет неподалёку — там десять кабинок, десять писсуаров, десять раковин. Сделав своё дело, он моет руки и поворачивается к держателю бумажных полотенец — и видит, как угрюмый бородач заканчивает вытирать руки, комкает полотенце и бросает его в урну.

Тот бросает взгляд на Безымянного.

Его зелёные глаза смотрят ядовито.

Он выходит из туалета.

Во всех деталях — это тот самый напряжённый человек из ясновидческого видения.

Безымянный вытирает мокрые руки о пиджак и идёт к двери. Он колеблется, не желая идти следом за незнакомцем. Потом торопится в вестибюль.

Зеленоглазого уже нет.

Хостес за стойкой он говорит:

— Тут только что проходил парень с бородой?

— Мне он не понравился, — хмурится она и указывает на входную дверь. — Только что вышел.

Снаружи буря на время выдохлась. Дождь всё ещё идёт, но слабее, и ветер скорее свистит, чем воет.

Большие фуры и легковушки заправляются на множестве колонок. По сервисным проездам машины движутся к межштатной и от неё.

Он отворачивается от островков с заправочными колонками и идёт к парковке, шлёпая по лужам, высматривая бородача — и вообще всё, что кажется неправильным в этой ночи. Даже при таком дождике сейчас вокруг нет ни одной пешей фигуры.

Молнии дальше, чем раньше, — мили к западу, ближе к горизонту, как вспышки оружия на поле боя; гром катится канонадами.

Он достигает своего «Линкольна» и чувствует: нужно идти дальше.

Его интуиция не совсем такая, как у всех людей от рождения. Иногда — нечасто, но в решающие моменты — она говорит с ним, как сейчас.

Прямо впереди. Недалеко.

Двумя рядами дальше он видит припаркованную Honda Civic, в месте, где высокие фонарные столбы освещают её плохо. На пассажирском сиденье, кажется, спит человек.

Здесь, сейчас, этот человек.

Когда Безымянный стучит по стеклу, а спящий не реагирует, он достаёт из пиджака маленький фонарик и включает.

Природа, со своим неизменным чувством драматизма, выбирает этот миг, чтобы с силой протолкнуть ветер сквозь ночь, выжать из облаков ливень и снова зажечь небесный фейерверк. И всё же, несмотря на струи воды по стеклу, Безымянный видит: голова пассажира свалилась вправо, открывая бледное лицо. Глаза широко распахнуты и пусты. Рот приоткрыт, подбородок мокрый от крови.

Движение — не порождённое ветром и дождём, замеченное краем глаза, — заставляет Безымянного резко повернуться влево. Идёт бородач: мокрый насквозь, глаза блестят отражёнными молниями, рука под курткой — словно какой-то первородный дух, слуга бури, который выхватит не пистолет, а громовую молнию и метнёт её, чтобы содрать плоть с костей противника.

Безымянный тоже тянется к плечевой кобуре под пиджаком, и незнакомец оказывается медленнее. Два выстрела с расстояния в пятнадцать футов оказываются убедительнее громовых стрел: человек падает мёртвым, смятой тёмной массой на чёрном асфальте.

Вдалеке тут и там движутся машины, и всё равно рядом, похоже, нет ни одного пешехода. Если кто-то и услышал выстрелы, то вопящий, как банши, ветер, дробящий дождь и вернувшийся гром сделают трудным — если не невозможным — понять, откуда они донеслись.

Он пробует дверь «Хонды» — не заперта. Открывает её, чтобы приглядеться к трупу на пассажирском сиденье.

На мёртвом — промокшая серая форма, на кармане короткой куртки — логотип нефтяной компании.

Этот миг бури уступает место мгновению, которое ещё только будет, и Безымянного поражает вспышка будущего: залитое дождём шоссе — но не то, что было в видении, которого он боялся и которое, как ему казалось, сейчас разыгрывается; впереди — никакой загадочной каменной или бетонной башни, как в другом монтаже; машины и фуры скользят-сталкиваются на мокром чёрном асфальте; водители в панике пытаются избежать того, чего не было в прежнем видении: огромного бензовоза с известным логотипом, который несётся слишком быстро для таких условий, вздрагивает-виляет-складывается-ножницами; катящийся танкер скользит в дожде искр, которые не гасит даже дождь; огненный шар, волна пламени расплёскивается по дороге — море огня; десять, пятнадцать, двадцать машин накрывает огненным приливом, люди внутри кричат, и одна за другой под ними взрываются топливные баки.

Когда видение обрывается, он стоит, поражённый, неподвижный от ужаса.

Годами некоторые из самых жестоких мексиканских банд врезались в бензопроводы в той стране, нагло похищая горючее на сотни миллионов долларов, а правительство часто оказывалось не в силах их остановить. Время от времени это безрассудное преступление приводило к чудовищным взрывам, в которых гибли десятки жителей окрестностей. Возможно, теперь эти банды пересекли границу, намереваясь захватывать бензовозы; а возможно, это доморощенные налётчики. В любом случае им не хватает навыков и здравого смысла, чтобы совершать своё преступление без сопутствующих жертв.