— И что ты предлагаешь сейчас?

— Себя, — ответил он просто. — Если ты захочешь. Я знаю, что не заслуживаю. Знаю, что ты можешь послать меня. Но я хочу попробовать. Хочу быть рядом. Хочу заботиться о тебе. Хочу хотя бы попытаться искупить свою вину.

Я смотрела на него и чувствовала, как трещины на ледяной крепости становятся всё шире. Он был искренен. Впервые в жизни он был по-настоящему искренен. Я видела это по его глазам, по дрожи в руках, по тому, как он сжимал чашку с остывшим кофе, боясь поднять на меня взгляд.

— Я не знаю, — сказала я тихо. — Я не знаю, смогу ли я тебе доверять.

— Я не прошу доверия сейчас, — быстро ответил он. — Я готов ждать. Сколько нужно. Готов доказывать каждый день. Просто дай мне шанс быть рядом.

Я молчала. В голове крутились мысли, воспоминания, страхи. Олег, который бросает трубку, когда я умираю. Олег, который уговаривает меня шантажировать Лисовского. Олег, который смеётся надо мной за спиной с Марго.

И Олег, который сидит сейчас напротив — постаревший, уставший, с мольбой в глазах.

— У меня есть план, — сказала я вдруг.

Он насторожился.

— Какой план?

— Ты всё ещё работаешь в компании?

— Да. На прежней должности.

— Лисовский перед смертью решил видимо направить сына на путь истинный. — я усмехнулась, вспоминая абсурдное завещание моего покойного мужа, копию которого я нашла в его сейфе. — Павел теперь наследник. По завещанию он получит всё, если выполнит условие и женится в течение трёх месяцев после смерти отца.

Олег смотрел на меня, не понимая.

— И?

— И я хочу, чтобы этот щенок ничего не получил.

В его глазах зажёгся знакомый огонёк. Тот самый, который я видела одиннадцать лет назад, когда он уговаривал меня шантажировать Лисовского.

— Что ты предлагаешь?

— Ты будешь моими глазами и ушами в компании. Будешь следить за ним. Каждый его шаг, каждая встреча, каждая девушка — мне докладываешь. У меня есть свои планы на этот счёт.

Он молчал долго. Смотрел на меня, и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Просчитывает выгоду, взвешивает риски, прикидывает варианты.

— Я согласен, — сказал он наконец.

— Это не всё, — добавила я. — Ты хотел шанс. Вот он. Поможешь мне — и, может быть, я поверю, что ты изменился.

Он кивнул.

Я достала из сумки ключи от машины, бросила ему.

— Поехали в офис. Хочу посмотреть, как там дела. И заодно пусть все познакомятся с новым руководством. На эти три месяца я тоже равноправный владелец компании.

В офисе меня встретили как королеву.

Я шла по коридору, цокая каблуками, и чувствовала на себе взгляды. Зависть, восхищение, страх — всё, как я люблю. За одиннадцать лет здесь почти ничего не изменилось. Те же стены, те же двери, те же лица — только постаревшие, уставшие, привыкшие.

В приёмной за столом сидела новая секретарша — молодая, лет двадцати пяти, с идеальным маникюром и пустыми глазами. Увидела меня, вскочила.

— Лилия Олеговна! Я... я не знала, что вы приедете. Павел Григорьевич сейчас на совещании...

— Я подожду, — оборвала я. — Кофе. Чёрный, без сахара.

Она заметалась, а я прошла в кабинет Лисовского. Моего мужа. Теперь этот кабинет принадлежал Павлу. Формально. Но пока он не въехал, можно считать, что ничей.

Я села в кресло — его кресло, большое, кожаное, с высокой спинкой. Оно было тёплым. Кто-то только что здесь сидел.

— Лилия, — Олег вошёл следом, прикрыл дверь. — Может, не стоит сразу...

— Что не стоит? — перебила я. — Я вдова. Имею право. Тем более завещание пока не вступило в полную силу.

Он промолчал.

Девица принесла кофе. Я сделала глоток, поморщилась.

— Дрянь. Переделай.

Она убежала, чуть не плача. Олег смотрел на меня с усмешкой.

— Жёстко ты с ними.

— А с ними надо жёстко. Иначе сядут на шею.

Дверь открылась, и вошёл Павел.

Я смотрела на него с нескрываемым презрением. Лохматый подросток превратился в мужчину, но не смотря на это одет — как оборванец: косуха, джинсы, тяжёлые ботинки. В глазах — сталь. Холодная, твёрдая, как у отца.

— Лиля, — сказал он без приветствия. — Не ожидал.

— Лилия Олеговна, — поправила я. — Для тебя — Лилия Олеговна, щенок.

Он усмехнулся.

— Я смотрю, ты не изменилась. Всё такая же стерва.

— И ты не изменился. Всё такой же хам.

Мы смотрели друг на друга, и между нами искрило. Ненависть, которой одиннадцать лет, не остывает. Она только крепчает, как хороший виски.

— Зачем пришла? — спросил он, проходя к столу и садясь в кресло, из которого я только что встала. Нагло, по-хозяйски.

— Хочу посмотреть, как ты разваливаешь компанию отца.

— А я не разваливаю. Я вникаю.

— Вникаешь? — я рассмеялась. — Ты, который сбежал и одиннадцать лет шлялся неизвестно где? Ты вникаешь в бизнес?

— А ты, которая была просто любовницей и довела мать до смерти, будешь меня учить? — он смотрел на меня в упор, и в его глазах была такая ненависть, что мне стало почти жарко.

Я встала. Подошла к столу, наклонилась, опираясь руками о столешницу.

— Следи за языком, Павлуша. Я теперь тоже наследница. И у меня есть права.

— Права? — он тоже встал, нависая надо мной. Высокий, сильный. — Ты вообще не имеешь права здесь находиться.

— Имею.

Он замер.

— Что ты сказала?

— Ты слышал. — я выпрямилась, одёрнула жакет. — Я тоже ознакомилась с завещанием. И знаю про условие.

Павел побелел. Всего на секунду, но я заметила.

— Откуда... Его ещё не зачитывали...

— Неважно. Важно, что теперь мы оба знаем правила игры. — я направилась к двери, но на пороге обернулась. — И я буду за тобой следить, Павлуша. Если попытаешься провернуть какую-нибудь аферу ради получения наследства — я об этом узнаю. И докажу, что это фикция. И тогда всё достанется мне.

Он смотрел на меня, сжимая кулаки. Я видела, как ему хочется врезать мне. Но он сдерживался. Умный мальчик.

— Ты ничего не докажешь, — процедил он сквозь зубы.

— Посмотрим. — я улыбнулась. — У тебя три месяца, Паша. Три месяца на то, чтобы найти девушку, влюбиться, жениться и сделать это настолько убедительно, чтобы у суда не осталось сомнений. Справишься?

Я вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре меня ждал Олег.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Отлично, — ответила я. — Первый раунд за мной.

Мы пошли к лифту. За спиной оставался кабинет, в котором сидел Павел — злой, униженный, загнанный в угол.

Месть — это блюдо, которое подают холодным.

Одиннадцать лет я ждала этого момента. И теперь он настал.

Следующие две недели превратились в вялотекущую войну.

Павел въехал в дом. Официально, с двумя чемоданами и наглой рожей, которая явно говорила: «Я здесь хозяин». Он занял спальню на втором этаже — ту самую, что когда-то была родительской. Я слышала, как он двигает мебель, как грохает дверью, как разговаривает по телефону. Голос у него был низкий, уверенный — совсем не тот мальчишеский тенор, который я помнила.

Мы сталкивались в коридорах, и каждый раз между нами пробегала искра. Не хорошая. Та, от которой волосы дыбом встают.

— Доброе утро, мамуля, — скалился он, проходя мимо. В его глазах плясали бесенята — наглые, издевательские.

— Пошёл ты, — отвечала я, не оборачиваясь. Спокойно, ровно, будто от комара отмахивалась.

Он останавливался, смотрел на меня долгим взглядом, в котором смешивались ненависть и что-то ещё — презрение? Интерес? Я не могла разобрать. Потом усмехался и уходил.

Анна Сергеевна носилась с ним как с писаной торбой. Готовила его любимые блюда, стирала его дурацкие футболки, вздыхала у плиты: «Пашенька вернулся, слава тебе Господи». Я смотрела на это и чувствовала, как меня выворачивает. Для неё он был «Пашенька», а для меня — напоминание о том, что я здесь чужая. Что этот дом никогда не будет моим. Что даже после смерти Лисовского я остаюсь здесь лишь терпимой гостьей.